На похоронах деда я первым заметил странность. Был промозглый ноябрь, из тех, когда небо висит так низко, что кажется, будто оно ложится прямо на плечи вместе с промокшей, тяжелой шерстью пальто. Воздух был пропитан запахом дешевого воска, хвои от свежих венков и тем специфическим, сладковато-пыльным духом, который бывает только в старых церквях и домах, где поселилась смерть.
Пока процессия медленно двигалась к участку по раскисшим кладбищенским тропам, я нес венок. Колючие ветки впивались в ладони даже сквозь перчатки, но я не заметил боли. Мой взгляд был намертво прикован к профилю покойного. Гроб несли на плечах четверо мужчин, и при каждом их шаге голова деда в такт покачивалась на атласной подушке. Но что-то в этом движении было неправильным. Пугающе несимметричным.
Все остальные — мама, тетки, соседи — будто сговорились играть в игру «всё идет по плану». Мама то и дело поправляла черный платок, ее глаза были красными от бессонных ночей, но в них читался не только траур, а какой-то суеверный, загнанный страх. Дядя Вова, шедший рядом, вполголоса обсуждал с кем-то количество мест в автобусе и меню на поминальный обед. Обыденность их слов контрастировала с тем, что видел я.
Дед лежал не по центру. Он был смещен вправо, прижат к самому борту, так что между его левым плечом и краем гроба оставалась широкая, пустая полоса белого сатина. Будто кто-то невидимый, но вполне весомый, по-хозяйски расположился рядом, бесцеремонно оттеснив покойника.
— Пап, посмотри, — прошептал я, когда мы наконец остановились у разверстой ямы. Гроб поставили на табуреты для последнего прощания. — Дед… он как будто съехал. Нужно поправить, а то крышка не закроется.
Я уже протянул руку, движимый нелепым, чисто бытовым желанием восстановить симметрию, но отец перехватил мою кисть. Его хватка была железной, болезненной.
— Не трогай, — выдохнул он. Лицо отца, обычно подвижное и живое, сейчас напоминало маску, высеченную из серого гранита.
— Но он же лежит неровно! — не унимался я, чувствуя, как по спине пробегает первый настоящий холодок.
— Так надо, — отец почти не разжимал губ. — Он не один там.
Слова упали тяжелее, чем комья земли. В этот момент я вспомнил семейную легенду, которую в детстве принимал за обычную страшилку, придуманную, чтобы я не засиживался допоздна в темных углах. Рассказывали о брате деда, маленьком Мите. Он погиб в сорок первом, когда деревню охватил тиф и голод. Его хоронили в спешке, в общей могиле или просто под старой елью — никто уже не помнил точно. Могила потерялась, и имя Мити со временем стерлось из поминальных записок, но не из семейной памяти.
Говорили, что такие неприкаянные души не уходят. Они выбирают себе «хозяина» среди кровных мужчин и становятся его тенью. Они не приходят во снах и не двигают мебель. Они просто всегда рядом — как лишнее пространство за правым плечом, как необъяснимый сквозняк в закрытой комнате. «Попутчик» — так называла его бабушка, когда думала, что я не слышу. По древнему, никем не признанному канону, когда «хозяин» умирает, Попутчик должен уйти вместе с ним. И для него нужно оставить место. Последнее место справа.
Я смотрел на пустой сатин и видел, как ворсинки ткани примяты, словно под давлением невидимого тела.
Прощание подходило к концу. Родственники подходили по одному, целовали деда в холодный лоб, но я заметил: никто, ни один человек не коснулся правой стороны гроба. Они обходили её взглядом, крестясь судорожно и быстро.
Когда пришло время закрывать гроб, небо окончательно прорвало мелкой, ледяной крошкой. Крышку опустили, и застучали молотки. Гвозди входили в дерево со звонким, радостным каким-то звуком. Но когда гроб начали опускать в яму на длинных канатах, произошло то, от чего у мамы вырвался приглушенный крик.
Из глубины могилы, из-за закрытой крышки, раздался звук. Глухой, мощный удар. Один-единственный. Будто кто-то внутри с силой ударил кулаком в дерево, устраиваясь поудобнее или требуя тишины. Канаты натянулись, гроб на мгновение качнулся, и могильщики, люди ко всему привыкшие, замерли, побледнев.
Священник, не прерывая молитвы, лишь повысил голос и начал крестить воздух с такой яростью, будто отгонял стаю невидимых птиц.
— Доска, должно быть, лопнула от сырости, — пробормотал дядя Вова, хотя его руки заметно дрожали, когда он бросал первую горсть земли.
Домой вернулись в гнетущей тишине. На поминках пили много, но не хмелели. Разговоры были короткими и только о погоде или ценах. Никто не вспоминал деда, словно боялись привлечь внимание того, кто ушел вместе с ним.
Вечером я зашел в комнату деда. Там пахло табаком и старой бумагой. Отец сидел в кресле, не включая свет. Перед ним лежал раскрытый семейный альбом.
— Ты ведь тоже это слышал? — спросил я, присаживаясь на край стула.
Отец молча пододвинул альбом ко мне. На первой странице была фотография — пожелтевший прямоугольник с неровными краями. Два мальчика в рубашках. Мой дед, еще совсем ребенок, и его брат Митя. Но там, где должно было быть лицо Мити, зияла пустота. Бумага была аккуратно, до самого основания, выскоблена ножом. Остался лишь призрачный контур головы и маленькая рука, лежащая на плече моего деда.
— Бабушка это сделала? — прошептал я.
— Дед сам, — ответил отец. — Потому что нельзя хранить образ того, кто не имеет своего места в мире живых. Иначе он не уйдет. Он будет искать лицо.
Отец поднял глаза на меня, и в полумраке комнаты я увидел, что его правое плечо чуть опущено, словно под невидимым грузом.
— Теперь дед получил покой. Теперь они вместе, — отец замолчал, а потом добавил едва слышно: — Теперь очередь следующего.
Я посмотрел в ту сторону, куда был направлен взгляд отца. Там не было ничего, кроме пылинок, танцующих в луче света. Но на мгновение мне показалось, что воздух там стал гуще, а тень от моей собственной руки на стене чуть удлинилась, словно кто-то невидимый положил мне ладонь на плечо.
*********************************
Многие говорят, что похоронные приметы — это просто суеверия, чтобы справиться со стрессом. Но когда видишь такое своими глазами, рациональность куда-то исчезает. А в ваших семьях были странные случаи или необъяснимые традиции на похоронах, о которых не принято говорить вслух?