Они встречали Новый год на даче. Не простой — красивой, арендованной, с гирляндами на веранде, большим столом, колонкой, салютами и шампанским в ведёрке со льдом. Мужа звали Илья, жену — Марина. Готовились заранее: списки, покупки, подарки, пледы, свечи. Марина даже поймала себя на мысли, что давно не видела Илью таким довольным — он бегал, шутил, включал музыку, говорил: «Вот это Новый год, вот это по-настоящему».
Под бой курантов они смеялись, обнимались, загадывали желания. Салюты разрывали небо, кто-то из соседей кричал «С Новым годом!», бокалы звенели. Было красиво. Очень. Марина тогда подумала: пусть бы хоть раз в жизни без экономии, без «потом», без постоянных расчётов. Ради этого она и согласилась взять деньги в долг — сорок пять тысяч. Илья уверял: «Да ерунда, это не деньги. Отработаю. Главное — воспоминания».
Утро первого января было тихим. Слишком тихим. Без музыки, без смеха. Голова гудела, шампанское выветрилось, за окном серое небо, на столе — недоеденные салаты, пустые бутылки, смятые салфетки. Они сидели на кухне дачи, пили чай из разных кружек и перебирали вчерашние моменты.
— Красиво было, — сказал Илья, потягиваясь. — Вот бы всегда так.
Марина кивнула, но внутри что-то неприятно сжалось.
Праздник закончился. А цифры — остались.
Сорок пять тысяч. Не абстрактно, а очень конкретно. Аренда, еда, салюты, алкоголь, подарки. Один день. Один вечер. Для кого-то — половина зарплаты, а для них — долг, который нужно будет вернуть. Марина крутила кружку в руках и думала, как быстро вчерашнее «вау» превращается в сегодняшнее «зачем».
— Всё нормально будет, — сказал Илья, будто угадав её мысли. — Сейчас праздники пройдут, и я начну зарабатывать. Закроем, не переживай.
Она знала. Слишком хорошо знала, что «начну зарабатывать» у Ильи часто растягивается до середины февраля. Что сначала «отдохнуть после праздников», потом «рынок стоит», потом «не сезон». И что в итоге платить, как всегда, придётся ей — из своей зарплаты, по чуть-чуть, откладывая, экономя, отказывая себе.
Потом они уже вернулись домой.Марина вышла на балкон. Внизу люди гуляли, кто-то выносил ёлку, кто-то смеялся, кто-то фотографировался. У всех было это новогоднее послевкусие — лёгкое, светлое. А у неё внутри вместо радости было сожаление.
Мы могли просто дома. С мандаринами. С телевизором. Без долгов.
— Я зря согласилась, — сказала она вслух, не оборачиваясь. — Можно было и дома встретить.
Илья вздохнул, уже раздражённо.
— Не забывай, что ты тоже там была. Это не только мой праздник. Мы вместе решили. Вместе и радовались.
Марина промолчала. Да, радовались вместе. Только вот расплачиваться, как обычно, придётся не вместе.
Дома Илье уже не хватало вчерашней атмосферы. Той самой — с дачи: громкой музыки, салютов, смеха, когда бутылки не заканчивались, а стол ломился так, что казалось — жизнь удалась. В квартире было тихо, серо, пахло вчерашними салатами и холодным воздухом с балкона. Алкоголь почти закончился, еда — тоже. Илья походил по кухне, открыл холодильник, закрыл, постоял, почесал затылок и наконец подошёл к Марине.
— Мы что, всё потратили? — спросил он, будто надеялся услышать другой ответ. — Прям совсем всё?
Марина сидела на диване, укрывшись пледом, и смотрела в одну точку.
— Да, — спокойно ответила она. — Аренда дачи, продукты, салюты. Мы даже из дома немного добавили. Еле-еле хватило.
Он вздохнул, но не так, как человек, который переживает, а как тот, кому просто стало скучно.
— Ну и что теперь, — сказал он. — Первое января вообще-то. Начало года. Мы что, просто так лежать будем? Люди ещё дней десять гуляют, отдыхают. А мы что, хуже?
Марина посмотрела на него усталым взглядом.
— У меня на карте осталось восемь тысяч, — сказала она после паузы. — Я могу купить продукты, что-нибудь приготовить. Но алкоголь — нет. Эти деньги нам нужны, Илья. Ты не работаешь. Нам ещё жить до пятнадцатого, пока я зарплату не получу.
Он махнул рукой.
— Да ладно тебе. Получишь же. И долг потом закроем. Чего ты сразу начинаешь? Мы что, с пустым столом будем сидеть первого января?
Она долго молчала. Потом кивнула.
— Ладно. Но я много тратить не буду. Нам ещё коммуналка, и восьмого числа тоже расходы. Я быстро съезжу.
— Ты сама поезжай, — сказал он. — Я что-то не очень себя чувствую.
Марина накинула куртку, вышла из квартиры и уже в лифте поймала себя на мысли: зачем я опять согласилась. В магазине она ходила медленно, считала каждую цену, брала самое необходимое, отказывалась от лишнего, хотя очень хотелось просто купить что-то для себя — пирожное, чай, хоть мелочь, чтобы порадовать себя после этой ночи. Она думала, что вернётся домой, заварит чай, спокойно поест и ляжет отдохнуть.
В это время Илья сидел на кухне и думал совсем о другом. Раз уж еда будет, чего сидеть вдвоём? Он взял телефон и начал звонить друзьям. Тем самым, которые жили неподалёку и пили даже без праздников. Те долго не уговаривались — через пять минут уже стояли у подъезда.
Когда Марина подошла к дому, она услышала чужие голоса ещё в подъезде. Смех, топот, громкие слова. Сердце неприятно сжалось. Она открыла дверь — и увидела его друзей, уже разувшихся, уже сидящих на кухне, будто так и надо.
— О, хозяйка приехала! — радостно сказал один. — Ну что, давай, показывай, что купила.
Марина посмотрела на Илью.
— Ты зачем их позвал? — тихо спросила она. — Мы так не договаривались.
— Да ладно тебе, — ответил он. — Они на минутку. Максимум пятнадцать минут — и уйдут.
Она молча отдала пакет и пошла переодеться. Когда вернулась, половины продуктов уже не было. Они ели так, будто это был их дом, их стол и их деньги.
И вот тогда Марина поняла: праздник для неё закончился ещё вчера. А настоящий разговор только начинается.
Она позвала Илью на кухню и почти сразу сорвалась. Голос дрожал не от крика, а от накопившегося напряжения.
— Ты вообще в себе? Ты меня слышал, когда я из дома выходила? Я же сказала: я не буду много тратить. Тем более на этих твоих… — она осеклась, но потом всё-таки сказала, — на твоих алкашей. Я эти деньги считала по рублю. Я себе даже ничего не взяла. Я думала прийти, поесть спокойно, отдохнуть. А ты за пять минут всё им на стол выставил. Это что вообще такое?
Илья посмотрел на неё с раздражением, будто она мешала ему отдыху.
— Ты чего такая жёсткая стала? — сказал он. — Они же не с пустыми руками пришли. Ты вообще видела, сколько они алкоголя принесли?
— Вот именно, — ответила Марина, — я потому и сказала, что алкоголь покупать не буду. Я тебя знаю. Если у тебя появляется выпивка — ты потом неделями из этого не вылезаешь. А работать кто будет?
Он резко повысил голос.
— Всё, хватит меня учить. Я тебе не ребёнок. Если тебе жалко, иди тогда и забери обратно то, что они едят. Прямо сейчас. Давай.
Эти слова ударили больнее всего. Не крик, не грубость — а это спокойное, наглое «иди забери». Как будто она не жена, не человек, а кто-то лишний, кто просто мешает веселью. Она смотрела на него несколько секунд и вдруг поняла: ему сейчас важнее, чтобы пили. Не она, не её усталость, не её деньги.
Марина молча развернулась и пошла на кухню. Ни слова, ни взгляда. Всё, что было ещё не открыто, она быстро собрала в пакет — выпечку, продукты, которые хотела оставить на несколько дней, чай, сладкое. Его друзья замолчали, не понимая, что происходит. Один даже неловко спросил:
— Мы что-то не так сделали?
Илья махнул рукой.
— Да не обращайте внимания. Она у меня… — он усмехнулся, — возомнила себя непонятно кем.
Эти слова она услышала уже из коридора. Они легли внутри тяжёлым камнем. Марина зашла в комнату, села на край кровати и уставилась в стену. В голове крутилась одна мысль: я опять всё сделала зря. Согласилась. Потратила. Потянула. Ради чего? Ради людей, которые даже не считают нужным спросить, как она себя чувствует.
Она чувствовала не просто обиду — пустоту. Ту самую, когда понимаешь, что тебя используют, а ты каждый раз надеешься, что «в этот раз будет по-другому». Но по-другому не было. И, кажется, уже никогда не будет.
Она сидела на краю кровати и вдруг ясно поняла: всё, хватит. Не завтра, не после праздников, не «когда он одумается», а прямо сейчас. Она тихо сказала сама себе, почти шёпотом, будто ставила точку: пусть всё, что я сегодня купила, пусть ест хоть с кем, хоть как. Мне уже всё равно. Я больше здесь не остаюсь. Пусть потом, когда всё закончится, сам думает, чем себя кормить и за чей счёт жить. Честно — надоело. Просто надоело.
Марина быстро собрала сумку. Не тщательно, не аккуратно — только самое необходимое. Документы, зарядку, тёплый свитер. Пока они на кухне смеялись, чокались и несли очередной тост «за новый год», она тихо вышла из квартиры, даже не хлопнув дверью. Уже в подъезде почувствовала, как отпускает. Не радость — нет. Облегчение, будто сняла с плеч тяжёлый, чужой груз. В голове она сразу выстроила план: до седьмого числа побуду у мамы, потом выйду на работу. Деньги ему больше давать не буду. Ни копейки. Хватит.
Он заметил пропажу не сразу. Только когда пошёл на балкон покурить и увидел, что в коридоре пусто, а её куртки нет. Он начал звонить, раздражённо, с привычной уверенностью, что сейчас она возьмёт трубку и всё объяснит.
— Ты куда пропала? — буркнул он. — За продуктами что ли опять вышла?
Марина ответила спокойно, почти холодно.
— Я уехала к маме. До седьмого меня не будет. Всё, что куплено, можешь есть сам. Хоть с кем, хоть как. Мне уже без разницы. Потом поговорим. Я так жить больше не хочу.
Он рассмеялся, пьяно, неприятно.
— Ага. К маме, значит. Конечно. У тебя просто есть куда идти. Любовник, да? Скрываешь от меня? Если такой план был — могла сразу сказать. Я вот свои планы не скрываю.
— Какие ещё планы? — устало спросила она.
— Да любые, — огрызнулся он. — Думаешь, я тут без тебя пропаду? Если захочу, за пять минут кого-нибудь найду. Пока тебя дома нет, могу хоть каждый день кого угодно приводить. Это мой дом тоже.
Эти слова окончательно всё добили.
— Ты не человек, — тихо сказала Марина. — Ты животное. Седьмого приеду за вещами и подам на развод. Жди.
Он снова рассмеялся, уже почти весело.
— Ха-ха, дура. Делай что хочешь. Мне вообще плевать.
Он был пьян и не думал о последствиях. Он даже не понимал, что в этот момент теряет не просто жену, а последнего человека, который ещё пытался тянуть эту жизнь на себе.
Когда Марина приехала к маме, дверь ей открыли сразу. В квартире было тепло, пахло едой и мандаринами, на столе до сих пор стояли новогодние салаты, аккуратно накрытые крышками. Мама встретила её с улыбкой, будто ничего страшного не произошло. «Проходи, доченька, раздевайся, садись, сейчас покушаем», — сказала она так просто, что у Марины защемило в груди. Она села за стол и вдруг расплакалась, уже без злости, без истерики — просто от усталости. Рассказала всё: как он позвал друзей, как отдал им продукты, как смеялся, как говорил про других женщин, как не стеснялся вообще ничего.
Мама слушала молча, потом вздохнула и сказала спокойно, по-матерински: «Ты так близко к сердцу не принимай. Он, может, по пьянке такое говорит. Сам знаешь, язык у него без тормозов, когда выпьет. Сейчас отрезвеет — сам прибежит, умолять будет. Он же не такой на самом деле, я его знаю. Да и кому он нужен без денег, без работы? Кто с ним будет жить и терпеть? Успокойся, доченька. Всё-таки праздник».
Марина кивала, слушала и вдруг поймала себя на мысли, что ей хочется верить. Очень хочется. Что, может быть, она и правда перегнула. Может, зря уехала. Может, он сейчас сидит, злой, но один, уже жалеет, думает, что наговорил лишнего. Она даже почувствовала лёгкий укол вины и сказала тихо: «Может, ты права, мам… Может, я и правда слишком резко».
В этот самый момент у него дома всё происходило совсем иначе. Он сидел на кухне, окружённый друзьями, уже с другим настроением, самодовольный, раскрасневшийся. «Ну что, мужики, — сказал он, ухмыляясь, — жена свалила. До седьмого её не будет. Хоть кого могу приводить сюда». Они сразу оживились, заулыбались. «Ну так что, значит, можно и девочек подтянуть», — сказал один. «Конечно можно», — ответил он, даже не задумываясь. «Есть кто на примете?» Друг уже листал телефон. «Ща найдём. Сейчас напишу — приедут».
Он писал легко, без сомнений, будто речь шла о доставке еды. Ответы пришли быстро. Через сорок минут в дверь уже звонили. Трое женщин, с громким смехом, запахом дешёвых духов и алкоголя. Они даже не спрашивали, кто здесь живёт и чья это квартира. Им было всё равно. Главное — выпить и «отдохнуть». Музыка стала громче, бутылки пустели быстрее, на полу появились чужие куртки, в ванной — чужие расчёски, на кухне — чужие кружки. Запахи, волосы, смех — всё было чужое.
А Марина в это время сидела у мамы, пила чай и думала, что, наверное, он сейчас остынет, друзья уйдут, и утром он напишет ей что-нибудь вроде «прости, я был не прав». Она даже не представляла, что в этот момент её дом уже перестал быть домом, а человек, ради которого она столько терпела, даже не пытался остановиться.
Ночь у него получилась бурная. Соседи потом ещё долго будут вспоминать этот первый январский рассвет: тонкие стены, громкая музыка, женские голоса, смех, крики, которые не стихали до самого утра. Кто-то даже выходил в подъезд, прислушивался, кто-то стучал по батареям, но там было всё равно. Праздник продолжался, как будто у людей внутри не было ни стыда, ни границ.
А Марина в это время спала у мамы. Спала тревожно, поверхностно, будто что-то внутри не давало покоя. Проснулась рано, ещё до будильника, с тяжёлым чувством в груди. Посидела на кровати, посмотрела в окно и вдруг сказала вслух, будто сама себя уговаривала: «Мам… я всё-таки поеду. Может, я правда перегнула. Может, он сейчас один, ему плохо. Я не могу вот так просто оставить». Мама посмотрела на неё внимательно, вздохнула и сказала: «Ну поезжай, доченька. Если сердце тянет — поезжай. Привет ему передай от меня».
Марина собралась быстро. Ехала обратно с ощущением, что сейчас всё станет на свои места, что она увидит усталого, похмельного мужа, который будет виновато молчать или оправдываться, но всё-таки будет один. Когда она открыла дверь квартиры, первое, что ударило — запах. Чужой, резкий, липкий. Она сделала шаг внутрь и увидела в коридоре чужую обувь, разбросанные куртки, сумки. В гостиной на диване спали двое его друзей, рядом — две незнакомые женщины, растрёпанные, с размазанной косметикой. Марина замерла, сердце ухнуло куда-то вниз.
Она пошла дальше, будто в кошмаре, открыла дверь в спальню — и там увидела его. Муж лежал в их постели, рядом с другой женщиной, накрытые её одеялом. В этот момент внутри у неё что-то оборвалось окончательно. Она не закричала сразу. Сначала просто заплакала — тихо, сдавленно. Потом ярость накрыла волной. Она начала хватать всё подряд: тарелки, кружки, рамки, всё летело на пол, разбивалось, грохотало. От шума все начали просыпаться, кто-то испуганно вскочил, кто-то стал кричать, чтобы она остановилась, но Марина уже не слышала.
Она разбудила всех. Посмотрела на мужа и сказала сквозь слёзы, но очень чётко: «Ты на самом деле животное. Я не думала, что живу с таким человеком. Теперь живи сам. У тебя есть три дня. Этот дом купила я. Через три дня, чтобы от тебя здесь не осталось ни пуха ни духа. Если увижу тебя здесь — вылетишь отсюда сам». Она вышла, хлопнула дверью и поехала обратно к маме.
Он проснулся окончательно только через время. Голова раскалывалась, во рту было сухо, в квартире — хаос. Он начал спешно выгонять гостей, кто-то уходил, ворча, кто-то смеялся, но когда остался один, до него наконец дошло. Он сел на кухне, держась за голову, и впервые подумал: «Я идиот». Он начал звонить Марине, писать сообщения, оправдываться: «Ты не так поняла», «Я был пьяный», «Я не знал, что делаю», «Прости». Телефон молчал.
А Марина уже сидела у мамы и всё рассказала. Мама слушала, побледнела и сказала жёстко, без сомнений: «Завтра же подаёшь на развод. С таким человеком жить нельзя. Дом твой — пусть катится куда хочет».
После этого Марина подала на развод. Без скандалов, без истерик, спокойно и холодно, будто внутри уже всё перегорело. Муж ещё долго пытался её вернуть. Звонил, писал, приезжал к маме, стоял под окнами. Говорил одно и то же: что был идиотом, что алкоголь виноват, что он всё осознал, что устроится на работу, что друзья — это ошибка, что он любит её и больше никогда так не поступит. Обещал всё сразу и навсегда. Но Марина его даже не слушала. Она смотрела на него как на чужого человека — без злости, без боли, просто с пустотой.
Ровно через три дня к нему пришли. Спокойно, по закону. Объяснили, что находиться в квартире он больше не имеет права, с регистрации его сняли, документы оформлены. Либо он уходит сам, либо дальше это уже будет совсем другая история — с протоколами и последствиями. Он сначала не поверил, пытался спорить, кричать, но всё было уже решено. Его вывели из квартиры с пакетом вещей, и дверь за ним закрылась окончательно.
Первые дни он ночевал у друзей. Те самые друзья, с которыми он «праздновал». Пару ночей потерпели, потом начали раздражаться: кому-то не нравилось, что он без денег, кому-то — что он пьёт, кому-то — что он всё время ноет. В итоге ему прямо сказали, что дальше так нельзя. И он остался один. Без дома, без семьи, без опоры.
Марина о нём почти перестала думать. Она закрыла долг за Новый год сразу после зарплаты — 15 числа. Без истерик, без помощи, сама. Для неё этот Новый год стал началом не праздника, а трезвости. Нового года без иллюзий. Эти январские дни она не забудет никогда — как точку, после которой она больше не позволила никому вытирать о себя ноги.
Иногда не праздник рушит семью. Иногда он просто снимает маски. И именно тогда становится понятно, кто рядом с тобой на самом деле.