Самое смешное в жизни — когда ты возвращаешься к родителям, или, как в моём случае, к бабушке, и ждёшь понимания и уютной тишины, а получаешь… целую новогоднюю драму, спланированную человеком, который больше всех на свете любит смотреть старые мелодрамы.
Я приехала к бабушке в последний день декабря. На улице снег, как в кино — белый, чистый, даже кошки, кажется, нарядные. В руках — один чемодан, в душе — тоска и легкая злость на весь мир после расставания с Андреем. Мне вообще казалось, что меня, экономиста с хорошим местом работы, должны уважать и не дергать. Но бабушка, конечно, видела во мне не только взрослую женщину, но и ту девочку, что когда-то плакала над разбитой фарфоровой куклой.
— Катюш, ну наконец-то! — Бабушка встречает меня в пуховом платке, будто морозный Дед Мороз на пенсии. — Я тебя ждала, как первого снега! Помоги ёлку установить, одна — никуда!
Я киваю. Елка страшная, кривая, пахнет хвоей и прошлым Новым годом. Бабушка напевает что-то старомодное, вовсю работает глазами.
В дверь стучат аккуратно — не очень громко, будто боятся спугнуть удачу.
— Ой, — говорит бабушка с самым невинным лицом на свете, — это, наверное, Никита… Внук нашей Нины. Помоги, доченька, с ёлкой не справлюсь, спина ведь уже не та…
Я слышала про Никиту смутно: работает где-то, серьезный, мол, парень, приезжает редко. На пороге он стоит в тёмном пальто с воротником и длинным шарфом — улыбается открыто, смущённо, взгляд быстро уходит к полу.
— Здравствуйте, Катя, — говорит он.
— Привет… — бурчу я и подтаскиваю к нему коробку с гирляндами, чтобы не встречаться глазами.
Весь этот «случайный» визит с помощью в установке ёлки выглядел честно: елка падала, я путалась в лампочках, Никита ловко подхватывал. Я злилась глупо и детски. Мне всегда не нравилось, когда за меня что-то решают, даже если речь — о банальной ёлке.
Весь вечер бабушка поглядывала на нас с видом человека, который уже раскрыл расследование века. За чаем с вареньем ее глаза блестели так, что я поняла — это только начало.
— Ну вот, Катенька, — говорит она после ужина, — совсем закрутилась, хлеба к празднику не купила. А ты, Никиточка, молодой ещё, побегаешь. Может, и Катю захватишь заодно?
Я, конечно, понимаю, к чему всё идёт, но спорить сил нет. Выхожу в коридор за курткой, а бабушка делает Никите такой знак… ладонью, быстро, по-дружески, будто говорит: «Ну давай же, мальчик, не подведи!»
Улица вечерняя, город почти вымер — только редкие прохожие да собаки. Я иду рядом с Никитой, тишина, которую не хочется нарушать ни глупым комментарием, ни даже вопросом. Только он вдруг говорит:
— Ты не замечала, что наши бабушки слишком дружны, чтобы просто сидеть на скамейке?
Я смотрю на него в темноте и фыркаю.
— Думаю, они бы купили себе пару щенков, если бы не мы.
— Или попробовали бы открыть кафешку, — подхватывает он с улыбкой.
— Или отправились бы в кругосветку!
Смеёмся вместе, шумно и искренне. Это уже похоже на обычное новогоднее чудо.
— Ты тут надолго? — спрашивает Никита, и вдруг замолкает.
Я пожимаю плечами.
— Смотря как сложится…
Молчим опять. Но в этом молчании уже нет ни неловкости, ни обид. Просто два человека на морозе, у которых впереди ужин и десятки неизведанных разговоров.
С магазина мы явились с двумя полными пакетами и кривой багетиной, которую он уронил в сугроб, а потом долго вытирал варежкой. Бабушка встречала нас как победителей марафона, так нежно и лукаво улыбалась, что мне стало ясно: её сердце нашло себе новое развлечение, куда интереснее мелодрамм.
— Ой, ой, пойду прилягу, что-то давление, — вдруг вспоминает бабушка, когда мы начинаем готовить ужин. — Катюш, Никитушка, справитесь?
— Конечно, — бросает Никита, а я смотрю подозрительно: не с бабульки ли вам, парень, этот актерский талант?
Мы стоим рядом на половине метра друг от друга — и тут вдруг становится смешно и неловко одновременно. Никита режет сыр, огурцы, я мешаю салаты, обмениваемся короткими взглядами, случайными касаниями.
За окнами город уже опоясан огнями, в квартирах мелькают гирлянды, а я впервые за долгое время не думаю ни про Андрея, ни про разбитое сердце, ни про кучу своих экономических формул.
К полуночи бабушка приходит на кухню свежая, будто и не было никакого давления.
— Видите, дети, Новый год лечит!.. Ой, что это у меня на телефоне — видеооткрытка для Нины… Запишем поздравление?
Вот тут я взрываюсь.
— Баб, ну ты нас сводишь или кино снимаешь?
Она хлопает глазами, но тут же смеётся:
— Не ругайся, зайка, я столько лет дружу с Никиткиной бабушкой, вот решили мы порадовать себя и вас… Вдруг получится?
Я злюсь, конечно. Сердце стучит неприятно. Я не люблю, когда за меня всё решают…
Но рядом Никита становится вдруг серьёзным.
— Знаешь… не всегда плохо, когда кто-то решает за тебя. Иногда это шанс.
Он смотрит на меня внимательно, как никто раньше.
И внутри у меня что-то дрогнуло.
Полночь. Бьют куранты. За окном хлопают петарды, в телевизоре поют «В лесу родилась ёлочка».
Мы с Никитой чокаемся бокалами с шампанским, а за спиной, за толстым белым шарфом и смешными тапочками, делает вид, что не слышит, как я шепчу:
— Может, сходим с тобой гулять завтра… если бабушки отпустят?
Он улыбается так тепло, что лёд внутри меня тает окончательно.
И вот я сижу в кресле, тёплый плед на коленях, и не могу не думать — ведь бабушка правда гениальный манипулятор. Она не просто устроила мне праздник, она вернула мне веру в то, что чудеса случаются не только в кино. Иногда они приходят туда, где тебя любят. Даже если тебе совсем не двадцать.
…Сердце стучит в груди, как бешеное. Глупо, но такт это — не обида, а что-то вроде облегчения. Потому что весь вечер — всё это хлопанье глазами, нескладные разговоры про елку да сыр — оказалось не совсем случайностью, не только моей уязвимостью. Кто-то, кому ты небезразличен, держит твое одиночество в своих заботливых ладонях и нежно толкает к новой жизни.
— Ну, баб, — улыбаюсь я криво, больше себе, чем ей, — вот что бы ты делала без своих интриг?
— Пекла бы пироги, чтобы хоть чем-то заняться. — Она смеется, и в голосе её слышится нежность, немного молодости, немного озорства.
Никита смотрит на меня боковым взглядом. В глазах у него оно — то самое неуверенное тепло, которое всегда боялась в себе видеть: надежда, светлая, простая, без пафоса, без обещаний.
— Я… — он медлит, но досказывает, — я рад, что тебя подговорили прийти. Не думал, что Новый год даст какой-то шанс…
Я вдруг вижу себя со стороны: в чужой кухне, в смешной фартучной юбке бабушки, в обнимку с подушкой и этим немного смущённым мужчиной. Всё кажется неправдой, декорацией, и одновременно — самым живым моментом за многие месяцы.
— Может, я глупо поступила? — спрашиваю, стараясь сказать это легко.
— Может… но мне кажется, что твоя бабушка устроила лучший Новый год за последние лет десять.
Он улыбается, и — да, я верю. Или хочу поверить.
Мы выводим бабушку под елку (она находит в кармане мандарин — «бонус от Деда Мороза») и поднимаем бокалы.
— За что пьём? — спрашивает бабушка, делая вид, что не знает, что вот-вот прослезится.
— За тех, кто любит нас своими смешными, тёплыми способами, — говорю я.
— За неожиданные встречи, — добавляет Никита.
— За стариков, которые совсем не глупее молодежи, — подмигивает бабушка.
Хлопает хлопушка. Комната наполняется порханием ленты, звонким смехом и тем странным ощущением дома, который никогда нельзя потерять окончательно, если кто-то хранит в нём твои воспоминания и заботится о твоём счастье.
Дальше всё становится каким-то особенно тёплым сном: мы садимся смотреть старые записи с новогодних передач, бабушка засыпает на диване, не переставая улыбаться во сне. Никита держит мою руку и, кажется, впервые не боится сказать:
— Можно я устрою тебе ещё одно чудо? После праздников… где-нибудь без елки… но с мандаринами?
Я смеюсь, невольно — легко и почти по-детски.
— Только пообещай: никаких больше бабушкиных интриг.
— Согласен. Только честная магия. Только наша.
…А бабушка уже досматривает нас из‑под пледа, шепчет себе под нос «Ну, теперь можно спать спокойно», и я знаю — всё было правильно. Все обиды, страхи, этот странный переезд, даже разбитый чемодан… Всё вело к одному вечеру: где елка кривая, компот сладкий, а жизнь, если и мудрее, то только с годами, — и с помощью тех, кто тебя по‑настоящему любит.
…Знаете, что самое загадочное в такие вечера? Когда свет погашен, но где-то в глубине дома еще тлеет настольная лампа, где бабушка читает свою газету «в последний раз, ну совсем на минуточку», а ты стоишь у окна в мятом халате и не можешь отпустить этот хрупкий миг. Сердце бьется как-то иначе — настойчиво и настороженно радостно, точно пытаясь уловить щедрый тёплый воздух праздника, который хочет задержаться здесь подольше.
Никита выходит ко мне, неслышно. Становится за спиной, осторожно кладёт руки на плечи. Молчит. Иногда тишина — это лучшее, что можно сказать другому человеку…
— Мне кажется, — вдруг говорит он, — я боялся не праздников… а пустых вечеров.
— Неужели…
— Правда. Ты ведь тоже. Правда?
Я не отвечаю сразу. В окне отражается его лицо рядом с моим — словно два друга из детства, что встретились уже взрослыми и чуть удивленными самим себе. Мне становится хорошо внутри. И немного больно — потому что в этот момент понимаешь, что быть вдвоём — это всегда навстречу своей неуверенности, навстречу риску, что тебя не услышат.
— Мне страшно… иногда. А иногда — так смешно от всех своих страхов…
— Значит, вместе веселей бояться?
— Лучше — вместе смешить друг друга, — вдруг ляпнула я, сама удивившись своей смелости.
— Договорились.
Проходит ночь. Бабушка накрыла меня своим любимым пледом — спросонья я даже не возражала и тихонько вздохнула в подушку старым детским счастьем. Где-то на кухне шуршат занятые руки – Никита варит утренний кофе, чтобы «не нарушить бабушкиной традиции» (хотя и не уверен, добавлять ли в него по привычке ложку соли «для настроения»).
А мне так вдруг ясно: в этом доме всегда найдётся уголок для нового начала. В любой жизни — даже после года тревог, одиночества, прощаний.
Есть кто-то, кто греет ладони о твое молчание, наливает тебе чай из своей любимой чашки — и всё сразу становится по‑другому. Новогодние чудеса случаются не для детей, а для каждого, кто однажды признаётся себе: «Да, я хочу попробовать ещё раз. Пусть даже ошибусь — но не одна».
В этот новый год, когда за окном медленно белеет первый январский рассвет, а в комнате пахнет мандаринами и свежеиспечённым сырником, хочется пожелать себе одного — храбрости. Храбрости быть смешной, нелепой, неловкой, но живой. Храбрости согреть чьи-то руки. Храбрости пустить в свою жизнь того, кто смог смеяться вместе с тобой над самим собой.
Потому что только это — настоящее волшебство. Остальное — можно повторить и сотню раз.
…Бабушка ворчит из-за двери:
— Ну, молодёжь, вы как там, не хватит чаюлиться — завтрак остывает!
— Уж идём, идём, — смеёмся мы в ответ.
Я засовываю ноги в смешные вязаные тапочки и понимаю:
Да здравствует Новый год, да здравствует семья… и немного — снова встреченная любовь.
Вот бы продлился этот январь чуть дольше…
А потом — будет ещё много таких тихих чудес.