Фартук полетел в лицо Андрею так стремительно, что он даже не успел пошевелиться. Ткань, весело раскрашенная красными маками на белом фоне, хлопнула его по щеке с неприятной резкостью и медленно, как лепесток, сползла на кафельный пол кухни. На мгновение в помещении повисла тишина — только тиканье часов на стене и далёкий гул проезжающего мимо автомобиля.
— Лена, ты что, с ума сошла?! — вырвалось у него. Он наклонился, поднял фартук и начал разглаживать его ладонями, будто это простое движение могло вернуть всё на круги своя.
— Нет, Андрей, — ответила я, спокойно беря с вешалки сумку. — Я как раз пришла в себя. Готовь себе сам. Я больше не прислуга. А если тебе так важно, чтобы ужин был «идеальным», — позвони мамочке. Она ведь считает, что я всё делаю неправильно.
Руки дрожали. Но внутри — о, это странное, почти забытое чувство! — разливалась лёгкость. Свобода. То, чего я не ощущала, наверное, с тех самых пор, как сняла с себя выпускное платье и надела фартук молодой жены. Может, даже дольже.
Всё началось за три месяца до того знаменательного вечера, когда фартук с красными маками стал символом моего бунта.
Тогда я устроилась в дизайн-студию. Не на подработку, не «чтобы чем-то заняться», а на полноценную должность младшего дизайнера интерьеров. Эта вакансия стала для меня тем самым маяком, к которому я тянулась ещё в университете, когда сидела до глубокой ночи над эскизами, мечтая однажды создавать пространства, в которых люди будут жить, дышать, любить.
Пять лет я посвятила дому, мужу, быту. Пять лет — это не просто цифра. Это 1825 дней, когда ты просыпаешься раньше всех, чтобы всё успеть, и ложишься позже всех, чтобы всё убрать. Это тысячи приготовленных блюд, сотни выстиранных рубашек, десятки раз перестеленных постелей. Это бесконечные «Лен, где мои носки?», «Лен, ты не забыла вынести мусор?», «Лен, у нас снова закончилось молоко!».
А потом наступил день, когда я сказала себе: «Хватит».
И не просто сказала — подала резюме, прошла собеседование, подписала договор.
Андрей тогда отнёсся спокойно. Даже одобрительно.
— Молодец, Лен, попробуй, — сказал он, не отрываясь от экрана телефона.
Слово «попробуй» тогда не вызвало у меня тревоги. Мне казалось, он поддерживает. Что он рад за меня. Что он понимает, как это важно.
Но сейчас, оглядываясь назад, я вижу: он воспринял мою работу как хобби. Как что-то вроде курсов кулинарии или йоги — приятное времяпрепровождение, не более того.
Первые недели были адом. Я вставала в шесть утра, пока Андрей ещё спал. Готовила завтрак: омлет, тосты, кашу. Собирала ему обед в контейнеры — салат, курицу, немного гарнира. Закидывала стирку, разогревала утюг для его рубашек (да, даже тогда). В семь утра я уже вылетала из дома, чтобы успеть на метро, а в девять открывала дверь офиса.
День проходил в напряжённой работе: встречи, правки, согласования, клиенты. А в восемь вечера я мчалась домой, заходя по пути в магазин, где, запыхавшись, хватала всё необходимое: овощи, молоко, хлеб, ту же курицу на завтра.
Ужин, уборка, глажка, мытьё полов — всё это укладывалось теперь в какие-то немыслимые сроки. Я спала по пять часов и чувствовала, как моё тело постепенно превращается в механизм без души.
Но зато на работе... о, на работе я оживала!
Мои эскизы хвалил руководитель. Клиенты просили именно меня. Мне поручали всё более сложные проекты — от офисов до лофт-апартаментов. Я впервые за пять лет снова чувствовала себя не просто «женой Андрея Соколова», а человеком со своим мнением, вкусом, талантом.
Но дома... там всё становилось всё тяжелее.
Галина Петровна, мать Андрея, всегда считала себя хранительницей семейных устоев.
— Леночка, — говорила она каждый раз, когда заходила «на огонёк» (а она стала заходить всё чаще), — ты же понимаешь: мужчина должен приходить домой к горячему ужину. Это основа семьи. Женщина — хранительница очага.
Я кивала, помешивая суп, и одновременно проверяла рабочую почту на телефоне. У меня был дедлайн — завтра утром презентовать эскизы для крупного заказчика.
— И вообще, не понимаю я эту вашу современную моду на карьеры, — продолжала она, отпивая чай из моей любимой фарфоровой чашки с фиалками. — Вот я всю жизнь посвятила семье, Андрюше, мужу моему покойному... И ничуть не жалею. Это и есть настоящее женское счастье.
Я молчала. Спорить со свекровью было бесполезно — это я поняла ещё в первый год замужества. Её слова — как камни: ты можешь их отразить, но со временем они накапливаются и начинают давить.
— Мама права, Лен, — подхватывал Андрей, не отрываясь от ленты в телефоне. — Ты стала какая-то вечно уставшая, нервная. Может, правда, работа эта не стоит того?
— Я просто привыкаю, — отвечала я, ставя на стол тарелки. — Войду в ритм, и всё наладится.
Но ритм не налаживался. Он сжимался всё сильнее, как удавка.
Однажды утром Андрей, стоя перед шкафом в одних трусах, раздражённо бросил:
— Лена, а почему рубашка не поглажена?
— Извини, не успела. Возьми другую.
— Но мне нужна именно эта! У меня сегодня важная встреча!
— Андрей, у меня тоже была встреча, — сказала я, пытаясь не повысить голос. — Я пришла в десять вечера. Погладь сам, утюг в кладовке.
Он посмотрел на меня так, будто я предложила ему слетать на Марс на самодельной ракете.
— Я не умею гладить.
— Научишься. Включаешь утюг, ждёшь, когда нагреется, прикладываешь к ткани и водишь. Просто.
Он фыркнул, схватил другую рубашку и хлопнул дверцей шкафа так, что посуда звякнула в буфете.
А вечером раздался звонок.
— Леночка, Андрюша мне говорит, что ты совсем забросила хозяйство, — голосок Галины Петровны был сладок, как мёд, но с примесью яда. — Что у вас на ужин опять были полуфабрикаты?
Это была ложь. Я готовила пельмени сама — в выходные, когда удавалось выкроить несколько часов. Замораживала их, чтобы в будни просто отварить. Но объяснять свекрови, что «полуфабрикаты» — это мои собственные заготовки, не было ни сил, ни желания.
— Галина Петровна, я работаю. Стараюсь всё успеть.
— Милая, но ведь главное — это семья. Работа работой, но мужчина должен быть накормлен, удовлетворён. Ты же не хочешь, чтобы Андрюша чувствовал себя брошенным?
После таких разговоров я стояла на кухне и резала овощи для салата, чувствуя, как слёзы сами катятся по щекам. Я была измотана. Я вставала раньше всех, ложилась позже всех, крутилась как белка в колесе — а мне всё равно говорили, что я недостаточно стараюсь.
Однажды вечером Андрей, уставшись на тарелку, сказал:
— Лен, опять макароны? Может, что-то посущественнее?
— Андрей, я приготовила курицу в сливочном соусе. С овощами. Что не так?
— Не знаю… как-то всё пресно. Мама готовила вкуснее.
Вот тогда внутри что-то хрустнуло. Не громко, но точно. Я встала, досчитала до десяти, убрала со стола, загрузила посудомойку.
— И почему в квартире такой бардак? — продолжал он, развалившись на диване. — Везде пыль, на журнальном столике твои бумаги какие-то разбросаны.
— Это мои рабочие эскизы. Я работала над ними вчера вечером, потому что не успела доделать в офисе.
— Ну так убери! Здесь же жить невозможно!
Я посмотрела на него и вдруг отчётливо увидела картину: он сидит, развалясь, с телефоном в руках. Вокруг — его кроссовки у дивана, его куртка на спинке стула, его кружка на столе. Но бардак, разумеется, устраиваю я.
— Андрей, а ты можешь сам убрать?
— Лен, я после работы устал. Мне надо отдохнуть.
— А я, значит, не устала?
— Ну… у тебя же работа попроще. Я целый день на ногах, общаюсь с клиентами, решаю проблемы.
«Попроще». Моя работа, требующая творчества, внимания к деталям, постоянного напряжения — «попроще».
Я закрыла глаза и медленно выдохнула.
— Знаешь что, давай не будем об этом.
Ушла в ванную и заперлась там. Села на край ванны и тихо заплакала, закрыв рот ладонью, чтобы он не услышал.
Это было две недели назад. А сегодня произошло то, что стало последней каплей.
Я пришла с работы поздно — у нас была важная презентация проекта, все задержались. Едва переступив порог, я услышала голоса на кухне. Галина Петровна. Снова.
— Андрюшенька, я понимаю, тебе тяжело. Жена должна создавать уют, а она носится непонятно где со своими дизайнами. Карьеристка выискалась!
— Мам, ну что я могу сделать? Она не слушает.
— А ты мужчина или нет? Скажи ей прямо: или работа, или семья. Пусть выбирает.
Я стояла в прихожей, сжимая в руке портфель. Ультиматум. Выбирать между работой, которая дала мне обратно чувство собственной ценности, и семьёй, где меня всё больше превращали в прислугу.
Зашла на кухню. Галина Петровна замолчала на полуслове, Андрей виновато отставил чашку.
— Добрый вечер, — сказала я ровно.
— Леночка! — свекровь расплылась в улыбке. — Ты как раз вовремя! Я тут Андрюше котлеток пожарила, его любимых. С гречкой. Садитесь ужинать.
Я посмотрела на плиту. Действительно, сковорода с котлетами, в кастрюле — остывшая гречка.
— Спасибо, Галина Петровна. Но я не голодна.
— Как это не голодна? Небось весь день крошки во рту не было!
— Мы заказывали в офис еду.
Я прошла в комнату, переоделась, села с ноутбуком дорабатывать презентацию. Галина Петровна ещё час гремела на кухне, потом ушла. Андрей смотрел телевизор. К одиннадцати вечера я закончила работу и пошла на кухню — надо было подготовить что-то на завтра.
Раковина была полна грязной посуды. Стол не протёрт, на плите — жирные пятна. Галина Петровна, значит, готовила, но убирать за собой не стала. Зачем? Есть же невестка.
Я начала мыть посуду, и тут вошёл Андрей.
— Лен, завтра можешь приготовить что-нибудь нормальное? А то сегодня, конечно, мама постаралась, но завтра я хочу твою стряпню.
— Твою стряпню. Значит, мама постаралась, а я — стряпаю.
— Да не придирайся к словам. Просто мне твоя еда больше нравится. Приготовишь?
Я медленно вытерла руки о полотенце.
— Андрей, а что ты хочешь?
— Ну, может, тушеную говядину? Или запеченную рыбу? Что-нибудь такое.
— Чтобы приготовить это, мне нужно прийти с работы, сходить в магазин, потратить часа полтора на готовку. Я приду завтра в семь вечера.
— Ну и что? Мама же справлялась.
— Мама НЕ РАБОТАЛА, Андрей! Она была домохозяйкой!
— Ну вот, опять ты психуешь. Я просто попросил приготовить нормальный ужин!
— Нормальный ужин! — голос сорвался. — Я каждый день готовлю нормальный ужин! После восьми часов на работе! После того, как схожу в магазин! После того, как развешаю стирку и уберу то, что вы с мамашей здесь разводите!
— Не говори так о моей матери!
— А как мне говорить о человеке, который каждый день мне объясняет, какая я плохая жена?! Который натравливает на меня собственного сына?!
— Она не натравливает! Она просто волнуется за нас!
— За НАС? Или за твой комфорт?
Андрей открыл рот, но я не дала ему вставить слово.
— Ты знаешь, что я сегодня ела на обед? Бутерброд из автомата, потому что не успела нормально поесть. А знаешь почему? Потому что я всю первую половину дня дорабатывала проект, который делала вчера ночью дома, потому что днём я бегала по магазинам, чтобы купить продукты на неделю, а вечером готовила, стирала и гладила! А ты сидел на диване и смотрел футбол!
— Я устаю на работе!
— А Я НЕ УСТАЮ?!
Тишина повисла между нами, тяжёлая и плотная.
— Знаешь что, — я сняла фартук, который всё ещё висел на крючке, — готовь себе сам. Я больше не прислуга.
И запустила этот фартук ему в лицо.
Захлопнув за собой дверь спальни, я легла на кровать и уставилась в потолок. Внутри бушевала буря из гнева, обиды и странного, почти непонятного облегчения. Я сделала это. Наконец-то сказала то, что кипело внутри все эти месяцы.
Андрей в спальню не пришёл. Я слышала, как он звонит матери, говорит что-то возмущённым шёпотом. Потом хлопнула дверь — ушёл к ней, видимо.
Пусть.
Утром я встала, собралась на работу и ушла, не позавтракав. На кухню даже не зашла.
В офисе было проще дышать. Коллеги хвалили вчерашнюю презентацию, руководитель намекнул на повышение. Я улыбалась, кивала, а сама думала: а что теперь будет дома?
Пришла я в тот день в восемь. Квартира встретила меня тишиной и темнотой. Андрея не было. На кухне — разгром: пустая сковородка в раковине, на столе — крошки, недоеденный бутерброд. Значит, пытался что-то себе изобразить.
Я не стала убирать. Прошла в комнату, переоделась, заказала себе суши на дом. Села работать над новым проектом.
Андрей пришёл поздно, сказал холодное «привет» и заперся в кабинете, который служил нам гостевой комнатой. Спать, видимо, собрался там.
Так прошло два дня. Мы почти не разговаривали. Я заказывала себе еду или готовила что-то простое — только на себя. Он делал бутерброды или заказывал пиццу.
На третий день, придя с работы, я обнаружила на кухне Галину Петровну. Она колдовала над плитой, варила борщ.
— А, Леночка, — она обернулась с деланной улыбкой. — Не беспокойся, я пришла помочь Андрюше. Раз уж ты решила, что он должен сам о себе заботиться.
В её голосе сквозил укор и злорадство одновременно.
— Хорошо, — ответила я спокойно. — Спасибо за заботу.
И ушла в душ, не желая участвовать в этом спектакле.
В последующие дни Галина Петровна стала приходить регулярно. Она готовила, но каждый раз находила повод пройтись по мне: то полотенца не те, то в холодильнике беспорядок, то цветы не политы.
Я пропускала это мимо ушей. Моя жизнь внезапно стала легче. Я приходила с работы, отдыхала, занималась своими делами. Никакой готовки на два часа, никакой глажки до полуночи.
Андрей становился всё мрачнее.
Однажды вечером, когда я читала книгу в комнате, он постучал в дверь.
— Можно?
— Заходи.
Он сел на край кровати, мялся, подбирая слова.
— Лен, мы не можем так продолжать.
— Согласна.
— Я... я хочу извиниться.
Я отложила книгу и посмотрела на него. Он выглядел усталым и растерянным.
— За что именно? — спросила я.
— За то, что не ценил. За то, что принимал всё как должное. Ты готовила, убирала, стирала, гладила — а я думал, что так и должно быть. Что это... легко.
— Это не легко, Андрей.
— Я понял. Мама приходит, готовит, но... это не то. Она делает то, что любит сама. Её жареную картошку я терпеть не могу, а она её делает через день. Её борщ — на томате, а я люблю на свёкле. Она печёт пироги с капустой и яйцами, а мне нужны с мясом и луком.
Я почти улыбнулась. Значит, идеальная свекровь оказалась не такой уж идеальной.
— И вообще, — продолжал он, — она... она постоянно говорит. О тебе. О том, какая ты. И я понял, что это неправильно. Она — моя мама, и я её люблю, но ты — моя жена. И я должен был защищать тебя, а не поддакивать ей.
Я молчала, давая ему договорить.
— Лена, прости меня. Пожалуйста. Я был эгоистом. Я требовал от тебя невозможного. Ты работаешь так же, как я, приходишь домой уставшей так же, как я, но почему-то я считал, что ты должна ещё и всё по хозяйству делать. Это несправедливо.
— Да, несправедливо, — согласилась я тихо.
— Можем ли мы... начать сначала? Можем ли мы договориться как-то?
Я посмотрела ему в глаза. Он выглядел искренним. И я вдруг поняла, что всё ещё люблю его. Но возвращаться к прежнему я не собиралась.
— Можем, — сказала я. — Но на новых условиях.
— Каких?
— Я буду готовить. Мне это нравится, и я это умею. Но я не буду делать это каждый день. Два-три раза в неделю мы заказываем еду, один день ты готовишь сам, остальное — я.
Он кивнул.
— А ты будешь убирать квартиру. Пылесосить, протирать пыль, мыть полы. И раз в неделю — ванную.
— Хорошо, — он сглотнул.
— Стирку делим пополам. Я занимаюсь деликатными вещами, ты — остальным. И каждый гладит свои вещи.
— Договорились.
— И последнее, — я выдержала паузу. — Твоя мама не имеет права критиковать меня. Если она начинает, ты должен останавливать её. Сразу. Это твоя обязанность — защищать меня от нападок, даже если они исходят от родной матери.
Андрей опустил голову.
— Я понял. Я поговорю с ней.
— Не поговоришь — я поговорю сама. И тебе не понравится, как именно.
— Я поговорю. Обещаю.
Мы сидели молча несколько минут. Потом он протянул руку и осторожно взял мою.
— Мне тебя не хватало. Ужасно не хватало.
— Мне тоже, — призналась я.
— Можно я сегодня вернусь в нашу спальню?
— Можно. Но сначала иди вымой посуду, которую ты там накопил за неделю.
Он рассмеялся — впервые за много дней — и ушёл на кухню.
Я слышала, как он гремит тарелками, льётся вода. Встала и подошла к двери. Андрей стоял у раковины в резиновых перчатках, сосредоточенно оттирая сковородку.
— Как это делается-то? — пробормотал он. — Блин, как ты это вообще отмываешь?
— Жёсткой губкой, — подсказала я, прислонившись к косяку. — И с моющим средством.
— А, точно.
Он продолжил мыть, а я смотрела на него и думала: может, это и есть настоящее начало. Не когда всё идеально, а когда оба готовы меняться. Когда оба готовы идти навстречу.
Через полчаса мы сидели на кухне с чаем. Андрей неуклюже пытался рассказать, как провёл эту неделю, как пытался готовить себе сам и у него пригорали яйца, как мама приходила каждый день и он понял, что просто хочет, чтобы всё было как раньше, но справедливо.
— Я правда понял, Лен. Сколько ты всего делала. Я просто... не видел. Для меня это было само собой разумеющимся, понимаешь? Как будто так и должно быть. А потом я неделю пытался хоть что-то сделать по дому и понял, что это труд. Настоящий труд.
— Ага, — я отпила чай. — Тяжёлый труд. Который никто не ценит, пока не попробует сам.
— Прости меня. И за мать прости тоже. Я с ней серьёзно поговорю.
— Говори, — кивнула я. — Но если не поможет, я буду решать этот вопрос по-своему.
Он усмехнулся.
— Я тебя понял.
В ту ночь мы спали в обнимку, и впервые за много времени я чувствовала, что всё будет хорошо. Не сразу, не вдруг — но постепенно, шаг за шагом, мы найдём наш новый баланс.
А фартук с красными маками я постирала и повесила на место. Пусть висит. Как напоминание: я не прислуга, я — партнёр. И я имею право на уважение.
Утром Андрей встал раньше меня и приготовил завтрак. Получились кривоватые блины, но они были сделаны с любовью, и я съела их с удовольствием.
— Вкусно? — спросил он неуверенно.
— Очень, — улыбнулась я. — Ты молодец.
Он сиял от гордости, как мальчишка, похвалённый учителем.
И я подумала: может, так и должно быть в семье. Не когда кто-то один тащит всё на себе, а когда оба делят и радости, и обязанности. Когда оба ценят друг друга.
Когда оба — партнёры, а не господин и прислуга.
Прошло два месяца. Галина Петровна действительно усвоила наш серьёзный разговор и теперь приходила редко, а главное — без язвительных комментариев. Андрей исправно пылесосил по субботам и даже научился гладить рубашки. Я готовила с удовольствием, зная, что это не обязанность, а выбор.
И однажды вечером, когда мы сидели на кухне с бокалами вина, Андрей сказал:
— Знаешь, мне кажется, мы стали ближе. Как будто заново познакомились.
— Да, — согласилась я. — Только теперь мы знаем друг друга по-настоящему.
Он поднял бокал:
— За нас. За новое начало.
— За нас, — повторила я.
Мы чокнулись, и в этом звоне было обещание: мы справимся. Вместе. Как равные.
А фартук с красными маками по-прежнему висел на кухне — напоминание о том дне, когда я нашла в себе силы сказать «хватит». И не прогадала.