В современном концертном этикете есть негласное, но железное правило: между частями симфонии или сонаты должна быть гробовая тишина. Любой хлопок воспринимается как варварство, как вторжение в сакральное пространство, как признак некультурности... Так ведь?
Недавно я играл Первый концерт Брамса в Эльбфилармонии в Гамбурге. Зал – один из лучших в мире, публика – искушённая, элитарная. И вот, заканчивается первая часть... и зал взрывается аплодисментами.
Знаете, какая была моя первая реакция? Не раздражение. Не снобистское «фи». Я обрадовался!
Откуда взялся культ тишины?
Мы привыкли думать, что так было всегда. Что великие классики творили в священной тишине, а публика внимала им, затаив дыхание. Но это миф. Это «музейное» восприятие, которое мы сами себе придумали.
Вспомним премьеру Четвёртой симфонии Чайковского. В письмах и воспоминаниях сохранились свидетельства: после первой части аплодисменты были сдержанными, а вот после третьей части (Скерцо) зал устроил такую овацию, что её пришлось повторять (сразу же, ещё до исполнения финала!). Представьте себе это сегодня! Остановить симфонию, сыграть часть заново и только потом перейти к финалу.
Для современного пуриста это катастрофа. «Разрушена драматургия!», «Нарушена целостность цикла!». А для Чайковского и его современников это было нормально. Музыка была живым процессом, диалогом здесь и сейчас, а не застывшим монументом.
Музыка или Музей?
Проблема современной академической среды в том, что мы превратили концертный зал в музей.
— Руками не трогать.
— За ограждение не заходить.
— Громко не выражать эмоции.
— Надеть бахилы (метафорические, а иногда и реальные).
Человек приходит в зал не за живым переживанием, а как на экзамен по поведению. Он боится хлопнуть не вовремя, боится кашлянуть, боится пошевелиться. Он зажат. А зажатый человек не может полноценно воспринимать искусство. Он не соучаствует, он отбывает культурную повинность.
Когда тишина действительно нужна?
Конечно, я не призываю превращать филармонию в рок-концерт. Есть моменты, когда тишина – это тоже музыка.
Например, в 32-й сонате Бетховена (op. 111). Там первая часть заканчивается уходом в тишину, растворением, которое перетекает во вторую часть. Хлопки там действительно разрушат магию, разорвут тонкую ткань смысла. Да и после финала сонаты может быть лучшим решением было бы не аплодировать вовсе, а молча разойтись...
Или когда я составляю сюиты из миниатюр, выстраивая тональный план так, чтобы одна пьеса вытекала из другой – там я сам держу паузу, не давая возможности для аплодисментов, потому что моя мысль ещё не закончена.
Но Первый концерт Брамса? Первая часть заканчивается мощным, драматическим ре-минорным ударом. Это выплеск колоссальной энергии. И если зритель резонирует с этой энергией, если его переполняет эмоция – почему он в конце концов должен её давить?
Живое против мёртвого
Мне кажется, нам пора перестать быть «охранителями древностей» и вспомнить, что музыка – это искусство антропоцентричное. Оно создаётся людьми и для людей.
Если выбор стоит между «правильным», мёртвым этикетом и «неправильной», но живой реакцией, я всегда выберу второе. Пусть лучше хлопают невпопад, чем сидят с равнодушными лицами, боясь нарушить регламент.
Я записал небольшое видео-размышление на эту тему. О том, как мы загоняем себя в рамки и почему стоит разрешить себе чувствовать музыку, а не просто «слушать» её по правилам.