23 января
Адреналин сегодня был густой, как кровь. С самого утра датчики на восточном секторе начали тихо пищать, не тревогу, а предупреждение о движении на дальней дистанции. Мы замерли у мониторов, сердца колотились в унисон. И вот они вышли из-за развалин в объектив камеры: Глыба и четверо его оборванцев. Они шли медленно, нехотя, озираясь, но целенаправленно в сторону нашего района.
Ледяная ясность охватила разум. Все постороннее отсеклось. Я был точкой в схеме обороны. Лев занял позицию у «Стража», его лицо было каменным, руки твердо лежали на механизмах. Ира, бледная, но собранная, села за центральный пульт, готовясь по команде включать ослепляющий свет и активировать шумовые ловушки на подступах.
Мы наблюдали, как они рыщут. Видели, как один из них пнул груду мусора, под которой была замаскирована одна из наших растяжек. Но он не наступил на нее. Видели, как Глыба остановился буквально в двадцати метрах от замаскированного вентиляционного выхода, прикрытого шифером и искусно присыпанного снегом. Он смотрел прямо в объектив скрытой камеры, не видя ее. Его тупое, злобное лицо было искажено недоумением и злостью. Они что-то искали. Нас. Но их глаза, привыкшие к грубой силе и очевидной добыче, не видели мастерской работы инженера и ботаника.
Они прочесывали сектор почти три часа. Подходили так близко, что мы слышали их хриплый мат и приказы Глыбы. Но наша маскировка сработала безупречно. Сама природа, наши ловушки-невидимки и стальная дисциплина внутри стали нашей лучшей защитой. В конце концов, усталые, замерзшие и явно раздраженные, они убрались восвояси, двинувшись в сторону промзоны. Угроза миновала. На этот раз.
Мы отстояли свое право на тишину. Но цена этому была колоссальное нервное напряжение, которое теперь требовало выхода. После отбоя тревоги, когда Лев ушел на свой пост вечернего дежурства, в бункере воцарилась особая, густая тишина. Тишина после бури, которая не принесла облегчения, а лишь сильнее наэлектризовала воздух.
Мы с Ирой остались одни в главном зале. Свет был приглушен. Мы сидели рядом на старом диване, не касаясь друг друга, но пространство между нами вибрировало от невысказанного. Мы оба были на взводе. Каждая клеточка моего тела, еще недавно собранная в тугой боевой узел, теперь просила расслабления, тепла, подтверждения того, что мы живы.
Я посмотрел на нее. Она сидела, обхватив себя за плечи, глядя в пустоту, но я видел, как быстро бьется пульс на ее шее.
- Ира, - тихо сказал я.
Она обернулась. И в ее глазах я увидел то же самое, остаточную дрожь страха, облегчение и что-то другое, темное и горячее, что просилось наружу. Я протянул руку, коснулся ее щеки. Она прикрыла глаза и прижалась к моей ладони.
Потом все произошло стремительно. Не было нежности вчерашнего дня. Был голод. Голод по жизни, по чувству, по доказательству того, что мы не просто выжившие автоматы. Наши поцелуи были жадными, отчаянными, полными того самого невыплеснутого адреналина. Руки искали опору, срывали куртки, тянулись к теплу живого тела под грубой тканью. Дыхание спуталось, мысли растворились в одном лишь ощущении ее кожи под моими губами, ее рук в моих волосах.
Мы уже почти потеряли связь с реальностью, когда сквозь гул в ушах донесся отчетливый, нарочито громкий кашель из коридора. И звук приближающихся шагов Льва, который, судя по всему, решил прервать свой дозор для «плановой проверки оборудования».
Мы разлетелись в разные стороны, как ошпаренные. Ира, вся раскрасневшаяся, с испуганно-виноватыми глазами, мгновенно привела себя в порядок. Я, пытаясь отдышаться, сделал вид, что изучаю показания на мониторе, который был вообще выключен.
Лев вошел, невозмутимо посмотрел на нас обоих, на мой взъерошенные волосы и на запыхавшуюся сестру, и лишь поднял бровь.
- Все спокойно на периметре. Сигналов нет. Вы тут… тоже вроде в порядке. Пойду, досмотрю смену.
Он ушел, оставив нас в смущении, которое быстро сменилось тихим, сдержанным смехом. Смехом облегчения и стыда, и понимания. Мы не были готовы. Не здесь. Не сейчас. Не с братом за стеной.
Но позже, глубокой ночью, когда Лев уже спал, Ира тихо подошла к моей койке. Не говоря ни слова, она легла рядом, прижавшись спиной к моей груди. Я обнял ее, притянул к себе, чувствуя, как ее тело постепенно расслабляется в моих объятиях. Ее дыхание стало ровным и глубоким. Она заснула.
А я лежал, не в силах сомкнуть глаз, и слушал биение двух сердец - ее, спящего, и моего, все еще полного бури. Я думал о ее запахе - смесь земли, трав и чего-то неуловимо-женственного. О том, как она смеется, когда смущена. О той ярости, с которой она затачивала прутья для стража. О нежности, с которой касается ростков. Она - это целый мир, который я обнаружил в кромешной тьме. Мир, который я готов защищать не потому, что должен, а потому, что не могу иначе.
Эти чувства переполняют меня. Они страшнее любой банды Глыбы. Потому что они делают меня уязвимым. И сильнее любой крепости. Потому что они дают то, ради чего стоит быть сильным.
Она спит. Я на страже. И завтра, что бы ни принес новый день, он будет нашим.
Марк.