- Ты представляешь, сын Зинаиды каждый месяц дает ей по пятьдесят тысяч! - возмущенно говорила свекровь. - Пятьдесят тысяч!
В ее голосе угадывались визгливые нотки, предвестники большого скандала. За двенадцать лет брака я научилась распознавать настроения свекрови безошибочно.
- Мама, Зинаидин сын владеет сетью автомоек, - сказал муж тихо. - А я всего лишь фельдшер с мизерной зарплатой.
- Это она тебя как балласт на дно тянет! - вдруг заявила свекровь, презрительно кивнув в мою сторону. - Между прочим, вы могли бы не штаны протирать на своих работах, а крутиться, как все люди. Тебе уже сорок! Давно мог бы уйти в частную клинику. Там платят больше. Курсы бы окончил какие-нибудь, в конце концов. Или свое дело открыл. У Зинкиного сына сеть автомоек. А он у нее тоже не профессор. Он с простого автослесаря начинал. А ты бы мог сеть клиник открыть.
- Елена Петровна, - вздохнула я, - клиники - это не автомойки. Там все непросто. Там кучу сертификатов и разрешений нужно. Я уже про деньги молчу. Откуда стартовый капитал взять?
- А ты! - свекровь указала на меня пальцем. - Учительница! Могла бы курсы вести или репетиторством заниматься, к ЕГЭ детей готовить.
Руки свекрови были унизаны массивными старомодными перстнями с мутными камнями. Она называла их «фамильными». Хотя ее семья приехала в этот город из деревни под Тамбовом с одним фанерным чемоданом. Кто знает, может, перстни были в нем?
Я замолчала. На свекровь я старалась не смотреть, а она продолжала выступать:
- Вы пока молодые! Неужели самим жить не хочется по-человечески? Неужели на моря не хочется ездить, по ресторанам ходить? А мне хочется! Я свой материнский долг отдала! Я хочу для себя пожить! Всю жизнь ради сына! Себя во всем ущемляла. Казалось бы, сын вырос - живи! А как жить на такую пенсию?
Я отвернулась к окну. Там, во дворе прямо под нашими окнами рос тополь. Он уже начал желтеть, хотя стоял только август.
Елена Петровна пришла, как и обычно, без предупреждения. Она вообще не считала нужным сообщать мне о своих планах. Она была в бордовом платье с белым воротничком, в котором обычно ходила на концерты в филармонию.
Эта ее торжественность напрягала. Я знала, что свекровь наряжается либо на праздники, либо на скандалы.
- Мама, мы с Надей получаем на двоих семьдесят тысяч, - рассудительно сказал Алеша. - Из них двадцать уходит на коммуналку. А мы еще ипотеку платим.
- Ты мне тут бухгалтерию не разводи!
Свекровь нервно вскочила с дивана. Ее розовые тапочки с помпонами зашаркали по полу.
- Зинка получает вторую пенсию от сына! Конечно, она заслужила! Она его вырастила, в люди вывела. А я? Будто я меньше в тебя вложила, Алеша! Почему я должна существовать на нищенскую пенсию?
Она говорила про вторую пенсию, будто она была положена ей по закону. По неписаному кодексу материнства, который обязывает детей выплачивать «дань» за сам факт своего рождения.
Я вспомнила, как три года назад Алеша взял в долг денег, чтобы свозить мать на обследование. Как потом работал по две смены, чтобы вернуть. Как мы не поехали тем летом на море все по той же причине.
- Мы можем давать вам три тысячи в месяц, - сказала я. - Больше нет.
Елена Петровна посмотрела на меня так, словно я предложила ей милостыню.
- Три тысячи? Это же подачка! Леша, ты слышишь, что твоя жена мне предлагает?
«Твоя жена». За двенадцать лет я так и не стала для нее Надей. Я была «твоя жена», предмет мебели, который Алеша зачем-то притащил в свою жизнь.
Что было дальше, я помню урывками. Елена Петровна кричала про неблагодарность, про жертвы, Алеша сидел, обхватив голову руками. А я думала о том, что на прошлой неделе у нас сломался холодильник. И мы три дня хранили продукты на балконе. Молоко скисло, и запах до сих пор стоял у меня в ноздрях.
Свекровь ушла, так ничего и не добившись. А через два дня Алеше позвонила соседка тетя Люба и рассказала, что Елена Петровна жалуется всему двору на «жадную невестку», которая «обдирает свекровь и морит ее голодом».
- Она сказала, что вы отбираете у нее пенсию, а ей копейки даете, специально, чтобы унизить, - тетя Люба говорила так громко, что я слышала каждое слово. - Сказала, что ты, Лешенька, от рук отбился, жена тебя под каблук подмяла.
Алеша положил трубку. В его глазах было горькое понимание, будто он наконец разглядел то, от чего много лет отворачивался.
- Неужели это правда? - проговорил он. - Как мама могла такое сказать? Это же ложь!
- Она всегда была такая? - спросила я.
- Видимо, да, - ответил муж. - Но как я не замечал?
Потом настал тот день. Помню, я вела урок в седьмом «Б», в кабинет вошла завуч. На ее лице одновременно читалась неловкость, любопытство и плохо скрываемое злорадство.
- Надежда Викторовна, там к вам пришли, - сказала она.
Я вышла и увидела Елену Петровну, свекровь стояла у окна в своем бордовом платье. Я поняла, что она пришла поскандалить.
- Я пришла сказать при всех!
Елена Петровна говорила нарочито громко. Коллеги и дети притихли и с любопытством уставились в нашу сторону.
- Ты прикидываешься порядочной. А на самом деле ты страшный человек! Ты разрушила мою семью. Ты украла моего сына! Ты настраиваешь его против родной матери, запрещаешь нам общаться! Потому что ты жадная, меркантильная и бессердечная! Ты испортила жизнь моему мальчику. А меня вообще мечтаешь в могилу загнать!
Я не стала слушать эту глупость. А свекровь исходила так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из своего платья.
Вечером я пожаловалась Алеше:
- Твоя мать сегодня опозорила меня перед всей школой. А это не просто клеймо на моей репутации. Это позор для всей школы. И если родители начнут предъявлять претензии администрации, мне придется уйти! Понимаешь, Алеша, меня могут выгнать с работы!
- Мама очень эмоциональная, - виновато сказал Алеша. - Она...
- Значит, так, - я не дала ему договорить. - Я больше ее выходки терпеть не намерена. Или мы прекращаем с ней общаться вообще, или я от тебя ухожу.
Он долго молчал. Крутил в руках чашку. Она была синяя, потрескавшаяся и с отбитой ручкой, мы купили ее на блошином рынке в первый год совместной жизни. Тогда денег не было тогда даже на новую посуду.
Тогда мы оба еще верили, что любовь может преодолеть любые преграды.
- Я позвоню ей завтра, - пообещал Алеша. - Скажу, что мы больше не будем видеться, пока она не извинится.
Он сказал «пока», и мы оба знали, что это навсегда. Елена Петровна не извинялась никогда. Тем более что грош цена была ее извинениям. Она считала себя правой всегда и во всем, а меня ненавидела априори.
На следующий день Алеша позвонил матери сам. Я слышала, как Елена Петровна кричала в трубку, слов было не разобрать. Это был вой, похожий на сирену. Алеша несколько раз пытался ей что-то объяснить. Начинал говорить и замолкал, в конце концов, он положил трубку, сел на диван и заплакал.
Я села рядом и обняла его. Он был такой потерянный, такой беззащитный. Мы долго молчали, потом муж сказал:
- Это конец. Больше я с ней общаться не буду.
Елена Петровна осталась одна. Мы перестали с ней разговаривать даже по телефону. Думаю, свекровь затаила большую обиду, но это уже ее проблемы. Что еще можно сделать, мы не знаем🔔ЧИТАТЬ ДРУГОЕ👇