Урок для семьи
Дождь начался внезапно, крупными, тяжелыми каплями, которые с глухим стуком бились о подоконник нашей спальни. Нет, уже не нашей. Его спальни. Именно с этого подоконника, холодного от осенней сырости, полетела вниз моя жизнь, упакованная в два чемодана и коробку из-под обуви.
Сначала — любимое платье, зеленое, в мелкий белый горошек. Он купил его мне на годовщину, сказав, что оно точно под цвет моих глаз. Платье беспомощно взметнулось в воздухе, зацепилось за ветку голой липы и повисло, как сдавшийся флаг. Я застыла на пороге, не в силах пошевелиться, наблюдая, как из окна третьего этажа вылетают одна за другой частички меня: потрепанный томик Бродского с закладками, набор кисточек для акварели, старая фотография с мамой, флакон духов, почти пустой.
Хватит пялиться! — рык Дениса вырвал меня из ступора. Его рука, та самая, что нежно обнимала меня за талию на нашей свадьбе, грубо впилась в мое плечо и рванула к двери. — Вали отсюда. Надоела. Глаза бы мои тебя не видели.
Я споткнулась о порог ванной после того как он швырнул меня и рухнула стукнувшись об косяк головой. Он не стал меня поднимать. Просто стоял надрывно дыша, с раздувающимися ноздрями, а его мать, Валентина Степановна, стояла в дверном проеме гостиной, прислонившись к косяку, с чашкой моего же фарфорового сервиза в руках. На ее лице расцвела ядовитая, довольная улыбка.
Я же говорила, Денис, — ее голос был сладким, как забродивший мед. — Барменша. Из притона. Что с нее взять? Характера никакого, хозяйка никудышная. Детей за три года не родила. Только мои сбережения на ее «хобби» просадила.
Мое «хобби» — это вечерние курсы иллюстрации и попытки писать детские книжки. Ее «сбережения» — пятьдесят тысяч, которые она дала нам полгода назад на ремонт балкона. Я до копейки откладывала из своей зарплаты официантки, чтобы вернуть. Но сейчас это не имело значения.
Мам, не начинай, — проворчал Денис, но в его голосе не было никакой защиты. Только раздражение, что мать вмешивается в тот момент, когда он уже чувствовал себя хозяином положения.
Он снова толкнул меня, теперь в спину, направляя к прихожей. Я упала на колени перед вешалкой, где еще висело его пальто, от которого пахло привычным, таким родным когда-то ароматом его одеколона и сигарет. Запах дома. Которого больше не было.
Поднимайся, — его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Не устраивай истерик. Все уже кончено. Ты слышишь?
Я слышала. Слышала, как за спиной злорадное хихиканье Валентины Степановны. Слышала, как за стеной включили телевизор у соседей. Обычный вечер. Мир жил своей жизнью, пока моя разбивалась о линолеум в прихожей.
Я поднялась, опираясь о тумбу. В зеркале мелькнуло бледное, заплаканное лицо с огромными, пустыми глазами. Лицо жертвы. Внезапно, откуда-то из самых глубин, из того места, которое я сама в себе не знала, поднялась волна не боли, а леденящей, абсолютной ярости. Ярости, которая высушила слезы.
Хорошо, — сказала я тихо, почти спокойно. — Отдай мои документы. Паспорт, диплом. Они в тумбочке.
Он ухмыльнулся, поймав наконец какую-то реакцию, и прошагал в спальню. Валентина Степановна сделала глоток чая, наблюдая за мной, как за интересным спектаклем.
И ключи от почтового ящика, — добавила я. Голос не дрогнул.
Денис вернулся, швырнул мне в лицо синюю папку. Бумаги рассыпались по полу.
Подбирай сама. И исчезни.
Я медленно, с непонятным им достоинством, которого у меня не было минуту назад, стала собирать документы. В голове стучала одна-единственная мысль: «Дед, только не звонить. Он больной. Нельзя его расстраивать». Я тысячу раз пожалела, что месяц назад, когда ссоры только начались, в минуту слабости позвонила ему и, рыдая, выложила все. Он тогда очень тихо спросил адрес. И сказал: «Держись, внученька. Все уладим». Я умоляла его не делать ничего, не приезжать, говорила, что разберусь сама. Он, вроде, согласился.
Собрав бумаги, я взяла сумочку, последний оплот, и двинулась к входной двери. Мне нужно было просто выйти. Выжить этот момент. А потом думать.
Я уже взялась за ручку, когда в тишине квартиры, заглушая телевизор у соседей, раздался новый звук. Не с улицы. С лестничной клетки.
Тяжелые, мерные шаги. Не один человек. Не два. Целая группа. Шаги были неспешные, властные, гулко отдающиеся в бетонном пролете. Они остановились прямо перед нашей дверью.
Денис нахмурился. Валентина Степановна перестала улыбаться. В квартире повисла напряженная тишина, нарушаемая только стуком дождя по стеклу.
Раздался звонок. Не обычный короткий «дынь», а длинный, настойчивый, требовательный. Так звонят хозяева жизни, уверенные, что им откроют.
Денис, все еще надутый от собственной значимости, рывком рванул дверь.
Кого черт… — начало его привычное, нагловатое приветствие для непрошеных гостей. И замерло на полуслове.
В проеме стояли люди. И дверь вдруг показалась им тесной.
Впереди всех — мой дед. Николай Игнатьевич. Но не тот дед, который возится на даче с помидорами и вяжет мне носки. Его осанка была прямой, как шомпол, плечи расправлены. На лице, обычно добром и морщинистом, не было ни тени улыбки. Только холодная, высеченная из гранита серьезность. Его маленькие, глубоко посаженные глаза, словно два черных кремня, уперлись в Дениса, и тот невольно отступил на шаг.
За спиной деда, заполняя весь пространство лестничной клетки, стояли трое. Это были мужчины за шестьдесят, но в них чувствовалась не возрастная дряхлость, а сила старых, могучего сложения дубов. Один, лысый, с хищным орлиным профилем и шрамом через левую бровь, молча ждал, сложив на груди руки, на которых синели старые, причудливые татуировки. Второй, коренастый, с седой щеткой усов и внимательным, спокойным взглядом медведя, изучал обстановку в прихожей. Третий, высокий и сухой, с пронзительным взглядом, просто смотрел. И этого было достаточно.
Они не говорили ни слова. Они просто были. И их присутствие вмиг перекроило атмосферу в тесной прихожей. Воздух стал густым, как кисель, и давил на уши.
Внучка, — произнес дед. Его голос был низким, ровным, без эмоций. — Ты собралась?
Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Я сама была в шоке. Я их таких не видела никогда. Это были не те добродушные пенсионеры, с которыми он играл в домино в парке. Это были… Другие.
Дед вошел внутрь. Его друзья остались на пороге, образовав живую, непреодолимую стену. Он окинул взглядом прихожую, увидел разбросанные мои бумаги у ног Дениса, мое бледное лицо. Его взгляд скользнул по Валентине Степановне, застывшей с чашкой у двери в гостиную. На ее лице уже не было злорадства. Была нарастающая паника.
Мы за вещами, — сказал дед, обращаясь ко мне, но его слова явно были предназначены для всех в этой квартире.
Денис набрал воздуха в грудь. В нем заговорила глупая, слепая мужская гордость, подогретая присутствием матери.
А вы кто такие? Что это за самовольное вторжение? Я полицию вызову! — выпалил он, но голос его дал трещину на высоких нотах.
Дед медленно, очень медленно повернул к нему голову. Лысый мужчина на пороге едва заметно усмехнулся в усы.
Полицию? — переспросил дед так тихо, что пришлось прислушаться. — Хорошая идея. Позвони. Поговорим о выкинутом из окна имуществе. О побоях. О моральном ущербе. — Он сделал шаг навстречу Денису. Тот отпрянул к стене. Я Николай Игнатьевич. Отец ее матери. Ты — Денис?
Денис кивнул, потеряв дар речи. Его взгляд метнулся к матери, ища поддержки, но Валентина Степановна, похоже, пыталась стать частью дверного косяка.
Ты вышвырнул вещи моей внучки на улицу? — продолжал дед, методично, словно ведя протокол. — Толкал ее?
Это… это мой дом! — выдавил наконец Денис.
Дом? — переспросил дед. И что теперь можно в нем бить женщин.
Тот, не отрывая внимательного взгляда от Дениса, ответил таким же ровным, будничным тоном, словно говорил о погоде:
Видишь ли, — сказал дед, снова приближаясь к нему. — Мы сейчас все мирные. Давно отошли от дел. Огороды копаем, внуков нянчим. — Он вдруг улыбнулся. Улыбка получилась пугающей, потому что до глаз не дошла. — Но есть вещи, которые в любом статусе понять не можем. Хамство. Обиду слабых. Особенно — своих.
Он произнес последнее слово с такой ледяной интонацией, что у меня самой по спине побежали мурашки. Его «мирные» друзья на пороге переглянулись. В их взгляде мелькнуло что-то давно забытое, острое и опасное.
Мы… мы просто поссорились, — запинаясь, пробормотал Денис. Его бравада испарилась без следа. Колени у него действительно слегка подрагивали. — Семейное дело…
Семейное? — мягко переспросил дед. — А мама твоя — это тоже семейное дело? Она тоже «просто поссорилась»? — Он повернулся к Валентине Степановне. — Вы, сударыня, чай попить вышли? На представление?
Она попыталась что-то сказать, но только щелкнула зубами от страха. Чашка в ее руках зазвенела о блюдце.
Лысый мужчина у двери, тот, что со шрамом, наконец заговорил. Голос у него был хрипловатый, словно перетертый гравием.
Коль, не тронь старуху. Не интересно. А вот парень… — Он оценивающе посмотрел на Дениса.
Высокий дядя Витя молча кивнул, не отводя пронзительного взгляда от Дениса.
Тут до него дошло. Они не собирались бить, крушить, громить. Они даже голоса не повышали. Они просто могут вывезти его посадить в бочку и залить бетоном.
И потом его никогда не найдут.
Денис испугался.Понял что если его увезут,домой он уже не вернется.
Они смотрели на Дениса и его мать, как на назойливых, глупых насекомых, которых можно раздавить одним движением, но это будет неинтересно и неопрятно.
Денис понял это тоже. По его лицу было видно. Он понял, что эти пожилые, суровые мужчины в дешевых куртках и старых ботинках — это нечто из другого измерения, из того мира, где слова «закон» и «полиция» имеют совсем иной вес, а вопросы решаются не скандалами и тихими разговорами и неоспоримыми аргументами.А методами от которых стынет кровь.Как в девяностые.
Я больше не буду.
Я… я помогу собрать вещи, — хрипло выдохнул он. — Все верну. Что не испорчено.
Умный парень, — одобрительно кивнул коренастый Саня. — И компенсировать, я думаю, готов. За мораль. И за платье. Его, говорят, с дерева снимали, уже в грязи.
Валентина Степановна, набравшись духа, пискнула:
У нас денег нет! Пенсия!
Все четверо повернули к ней головы. Молча. Ее писк замер в горле.
Мама молчи — быстро сказал Денис, бросая на мать умоляющий взгляд, чтобы та не возражала.Она даже не поняла что грозит ее сыну.
Дед посмотрел на меня.
Внучка, тебе такой вариант подходит? Или есть другие пожелания?
Я оглядела Дениса — съежившегося, жалкого, с трясущимися руками. Его мать — серую от страха, потерявшую весь свой ядовитый лоск. Я увидела свой старый чемодан в углу, тот, что он не успел выкинуть. И поняла, что мне ничего от них не нужно. Ни их страха, ни их покаяния. Мне нужно просто уйти и никогда не оглядываться. Но урок они должны были усвоить. Чтобы больше ни с кем так не поступили.
Мне ничего от них не надо, — тихо сказала я. — Пусть отдадут мои вещи. Все, что не разбилось.
Услышали? — спросил дед, и это прозвучало как приказ.
Денис кивнул, как марионетка. Он и его мать бросились исполнять — не как хозяева, а как прислуга в собственном доме. Они, задевая друг друга, понеслись вниз, собирать мокрые, грязные остатки моей прошлой жизни.
Мы с дедом и его друзьями остались в прихожей. Он обнял меня за плечи, и его рука снова стала старческой, доброй и теплой.
Прости, внученька, что так вышло. Пришлось немного напугать. Иначе не поняли бы.
Лысый дядя с татуировками вдруг широко ухмыльнулся, и его лицо преобразилось, став почти добродушным.
Да мы и не шумели почти. По-тихому. По-семейному.
Они помогли мне унести вещи. Внизу, у подъезда, стояла старенькая «Волга», за рулем которой сидел еще один такой же «мирный пенсионер». На балконе третьего этажа, заляпанный грязью и дождем, метались две жалкие фигурки, пытаясь собрать мои книги и тетради.
Когда машина тронулась, я выглянула в окно. Денис стоял на балконе, держа в руках мое разорванное платье в горошек, и смотрел вслед. Его фигура казалась удивительно маленькой и ничтожной.
Дед, сидевший рядом, вздохнул и вытер платком лоб.
Все, внучка. Кончилось. Теперь только вперед. А этих… — он махнул рукой в сторону уплывающего дома, — они теперь долго будут друг на друга смотреть и тихо бояться стука в дверь.
Дед ты что правда мог его убить?Да что ты внученька.Мы же не бандиты.Просто припугнули.Но в во взгляде сверкнула не большая молния.
Я прижалась к его плечу. Суровые лица его друзей в зеркале заднего вида теперь казались мне не пугающими, а удивительно родными и надежными. Они были моими волками в овечьих кожах, моими тихими, грозными ангелами-хранителями, которые вышли на пенсию, но забыть свое ремесло так и не смогли. И в этот вечер, промозглый и безнадежный, они подарили мне не просто победу, а нечто большее — ощущение, что за моей спиной есть скала. Тихая, покрытая мхом, но несокрушимая.
А позади, в мокром осеннем мраке, на балконе одного из домов, два человека с трясущимися коленями учились новому для них чувству — уважению. Страхом, но все же учились.