Свекор
Морозное утро вцепилось в город мертвой хваткой. Я стояла у окна, пила слишком крепкий кофе и смотрела, как мой свекор, Иван Степанович, кружил вокруг моего «Фольксвагена». Он не чинил его — он просто ходил. Медленно, почти ритуально, обходя машину по кругу, задерживаясь у каждой фары, проводя рукой, затянутой в старенькую вязаную перчатку, по капоту, оставляя на инее замысловатые росчерки. Его губы шевелились, он что-то бормотал себе под нос. Причитал. Именно это слово, старое, из его деревни, и пришло мне в голову.
«Причитает», — подумала я с ледяной внутренней дрожью, которая была ничуть не слабее утреннего озноба. Этот спектакль повторялся уже третье утро подряд. С тех самых пор, как мы с Сергеем, его сыном, въехали в эту дышащую своей дороговизной квартиру в новом районе, а я выгнала из гаража его старенькую «Ладу», чтобы поставить туда свой«Фольксваген».
Иван Степанович жил с нами полгода. Его собственная разваливающаяся хрущёвка ушла под реновацию, и Сергей, не в силах даже представить отца в съёмной клетушке, привёз его к нам. «Поживёт немного, пока не получит новую квартиру», — говорил он. Но «немного» растянулось, а новая квартира была лишь призраком в бумагах муниципалитета.
Разница между нами была не просто в возрасте. Это была пропасть между эпохами, между мирами. Он — вышедший на пенсию слесарь с завода, чьи руки, увечные и невероятно сильные, всё ещё помнили вес гаечного ключа. Я — PR-менеджер в модной IT-компании, чьи главные инструменты — ноутбук и умение подать любую, даже самую сомнительную, идею в правильной упаковке. Он экономил свет, выключая его даже выходя в туалет на минуту. Я заказывала еду на дом, потому что после работы было не до готовки. Он смотрел бесконечные сериалы про войну. Я — артхаусное кино, которое он называл «нытьём богатеньких дурочек».
И этот «Фольксваген» стал нашим яблоком раздора, символом всего, что он в моей жизни ненавидел. «Слишком дорогая машина для такой простушки», — сказал он как-то за ужином, не глядя на меня, обращаясь к тарелке борща. «Простушка» — это было самое мягкое из его определений в мой адрес. Он считал меня пустышкой, золотой рыбкой, заплывшей не в свои воды, женщиной, которая «вертит его Сережкой» и заставляет жить не по средствам. Квартиру он тоже ненавидел. Говорил, что пахнет она не домом, а деньгами, холодными и чужими.
Я допила кофе до горького осадка. Сегодня у меня была важная презентация, нервов и так хватало. Видеть его потерянное, осуждающее лицо в машине, чувствовать его молчаливый, тяжелый как свинец, упрек всю дорогу… Нет. Я резко поставила чашку в раковину.
Сегодня поеду на автобусе, — бросила я Сергею, который торопливо завтракал.
Он поднял глаза, удивленный.
Что? Но ты же говорила, что опаздывать нельзя. Автобусы в час пик…
Не важно. Машина… кажется, что-то с сигнализацией, — соврала я, глядя в окно на продолжавшуюся круговую процессию.
Сергей пожал плечами.
Ладно. Я как раз сегодня к клиенту за город поеду, возьму твою, если ты не против. У меня «Лада» опять капризничает.
Бери, — ответила я слишком быстро, с облегчением.
Натягивая пальто, я краем глаза увидела, как Иван Степанович, наконец, остановился у водительской двери. Он прислонился к стеклу лбом, закрыв глаза, как будто слушал что-то внутри машины. Сердце моё ёкнуло от странного, необъяснимого предчувствия. Не страха, а скорее глубокой, ледяной тревоги. Я выскользнула из квартиры, стараясь не хлопать дверью.
Дорога на автобусе была адом. Толчея, чужие запахи, раздраженные лица. Я чувствовала себя униженной, отброшенной назад, в студенческие годы, и в этом чувстве виноват был он. Его немое осуждение вытолкнуло меня из моего комфорта, из моей кожи. Я опоздала на пятнадцать минут, презентация прошла нервно, клиент остался недоволен. Весь день я была как на иголках, и дело было не только в работе.
Около трех дня зазвонил телефон. Незнакомый номер.
Алло?
Это полиция. С вами говорит инспектор Дорохов. Ваш автомобиль, Volkswagen Passat, госномер… Он попал в ДТП.
Мир сузился до точки. Голос в трубке звучал отдаленно, как из туннеля.
Муж… Мой муж был за рулем? Он жив?!
Ваш муж не пострадал. Он был в автомобиле, но… В машине был еще один человек. Пассажир. Мужчина. Он погиб на месте.
Меня бросило в жар, потом в леденящий холод. Сергей… с кем? Коллега? Друг? Мысли неслись вихрем.
Кто? Кто погиб?
Предположительно, ваш родственник. Иван Степанович… — инспектор замялся, уточняя отчество.
Всё внутри оборвалось и замерло. Я не кричала. Не плакала. Я просто перестала дышать.
Он… Он был в машине? Но как? Муж уехал один…
По словам вашего супруга, его отец настоял, чтобы его подвезли до автостанции. Будто бы ему нужно было в область, к каким-то старым друзьям. Авария произошла на выезде с городской развязки. Грузовик, нарушивший правила…
Я не слушала дальше. Весь день, с самого утра, эта картина: он, кружащий вокруг машины, причитающий. Он не чинил её. Он прощался. Он что-то знал.
Муж вернулся домой глубокой ночью, седым и разбитым. От него пахло больницей и холодом.
Он просто… попросился, — хрипел Сергей, не в силах смотреть на меня. — Сказал, что договорился с кем-то, что его встретят. Настойчиво так. Я не мог отказать. А он… Он всё время что-то шептал, гладил панель, смотрел в окно так, будто в последний раз.
Ты не чувствовал ничего странного? — спросила я, и голос прозвучал чужим.
Чувствовал! — выкрикнул Сергей, и в его глазах стояли слёзы. — Он был какой-то… спокойный. Необычайно спокойный. Как будто решил всё. А потом… этот грузовик. Он вылетел из ниоткуда. Я успел вывернуть, но…
Он замолчал, закрыв лицо руками. Его «но» висело в воздухе. Но пассажирское место приняло на себя основной удар.
На следующий день, пока Сергей занимался жуткими формальностями, я осталась одна в нашей слишком дорогой, слишком тихой квартире. Тишина звенела. Я ходила по комнатам, и всюду меня преследовал его взгляд с фотографий, запах его дешевого табака, который он курил на балконе, призрак его неодобрения.
Потом я спустилась в гараж. Машина, стояла там. Её забрали со штрафстоянки. Левая сторона была смята в уродливую гармошку, стекло пассажирской двери отсутствовало, а на его месте зияла дыра, затянутая полиэтиленом. Внутри пахло холодом, железом и чем-то ещё, сладковатым и невыносимым. Я села на водительское место. Мои руки легли на руль.
И тут я увидела. На центральной консоли, у подножки пассажирского сиденья, лежал маленький, почерневший от времени, деревянный медведь. Рубленная топором игрушка, оберег. Такой висел в машине у Ивана Степановича, на его «Ладе». Он всегда говорил, что это хранитель путника. Я взяла его в руки. Медведь был тёплым, будто только что зажат в чьей-то ладони.
И тогда, как прорвавшаяся плотина, хлынули догадки, связываясь в чудовищную, неопровержимую логику. Его утренние круги. Его причитания. Его настойчивая просьба подвезти. Его странное спокойствие. Он знал. Он чувствовал. Не машину, а судьбу. Старая крестьянская кровь, замешанная на суевериях и какой-то дикой, животной связи с миром, который я презирала как невежество, подсказала ему беду. Он ходил вокруг машины и видел смерть. И он решил её забрать.
Он считал меня пустой, ненадёжной, недостойной его сына и этой жизни, которую мы построили на песке кредитов и амбиций. Но он любил Сергея. Любил так, как могут любить только отцы его закваски — молча, деспотично, готовые отдать всё. Даже жизнь. Особенно жизнь.
Он сел на то самое пассажирское место, которое, должно быть, в его видениях было отмечено печатью гибели. Он сел туда вместо меня. Он взял мой удар. Он отдал свою старую, «ненужную» жизнь, чтобы сохранить жизнь его сыну… и мне. Той самой простушке, которую он не принимал. Он спас меня, не простив. Или, может быть, это и был его страшный, последний способ прощения — забрать грех и беду с нашего дома, искупить её своей кровью.
Я разрыдалась. Впервые за все эти дни. Рыдания сотрясали меня, сидящую в разбитой машине, в холодном гараже, с деревянным медведем в бессильно сжатом кулаке. Я плакала о нём, о его страшной, непонятной мне любви. О его одинокой смерти на чужом для него пассажирском сиденье моей дорогой машины. О том, что мы так и не нашли общий язык, и единственным его словом, обращённым ко мне в итоге, стала эта жертва, тихая и ужасающая.
Я не поеду больше на этой машине. Её продадут на запчатки. И я, наверное, ещё долго буду ездить на автобусе. Но сейчас я сидела в ней, в этом металлическом гробу, который стал храмом его последнего поступка. И понимала, что Иван Степанович ушёл, наконец-то обретя покой, который не смог найти в наших стерильных стенах. А мне предстояло жить дальше. С этим знанием. С этой ношей. С этим невыносимым, страшным, щемящим даром, который оставил мне мой свекор, покрутившись у моей машины в морозное утро.