— Наш сын будет жить со мной. А ты свободна.
Олег произнес это так буднично, словно сообщал, что на ужин сегодня не будет рыбы. Он стоял у панорамного окна их огромной гостиной на двадцать пятом этаже, засунув руки в карманы безупречно отглаженных брюк. За стеклом, в серой дымке московской осени, ползли крошечные автомобили, а здесь, в стерильной тишине элитного жилого комплекса, рушилась жизнь Инны.
Инна замерла с чашкой в руках. Фарфор тихо звякнул о блюдце.
— Что ты сказал? — переспросила она, чувствуя, как внутри разливается липкий холод.
Олег медленно повернулся. Его лицо, красивое той холеной, дорогой красотой, которую дают деньги и спа-салоны, выражало лишь легкую скуку.
— Я сказал, что тебе пора собирать вещи, Инна. Мы разводимся. Артём остается со мной. У тебя нет ни жилья, ни работы, ни нормального дохода. Ни один суд не отдаст ребенка безработной женщине, живущей на съемной квартире где-нибудь в Бирюлево.
— Я не работаю, потому что ты настоял на этом! — голос Инны дрогнул, поднимаясь на октаву. — Десять лет назад! Когда родился Тёма, ты сказал: «Моя жена не должна пахать, она должна хранить очаг». Я бросила аспирантуру, я забыла про дизайн...
— Это был твой выбор, дорогая, — перебил он, поморщившись. — Не перекладывай ответственность. И давай без истерик. Я не люблю шум.
Он прошел к журнальному столику, взял пульт и включил новости, всем видом показывая, что разговор окончен. Но Инна не могла сдвинуться с места. Десять лет. Десять лет она полировала этот «золотой» быт, терпела его командировки, которые пахли чужими духами, улыбалась его партнерам по бизнесу, которые смотрели на нее как на дорогой аксессуар. Она вкладывала всю душу в Тёму, возила его на хоккей, английский, лечила простуды, пока Олег «строил империю».
— Ты не заберешь у меня сына, — тихо, но твердо сказала она.
Олег усмехнулся. Эта улыбка всегда действовала на нее гипнотически, но сейчас она вызвала лишь отвращение.
— Инна, посмотри на себя. Кто ты? Ты — никто. А я — Олег Ветров. У меня лучшие адвокаты, связи в опеке и безупречная репутация мецената. Я докажу, что ты эмоционально нестабильна. Или, скажем, что у тебя ненадлежащие жилищные условия. А у меня — вот, — он обвел рукой роскошную квартиру в двести квадратов. — У Тёмы здесь своя комната, игровая, няня. Что ты можешь ему предложить? Раскладушку у мамы в двушке?
— У тебя кто-то есть, — это был не вопрос.
— Есть, — легко согласился он. — Вика. Ей двадцать пять, она амбициозна, красива и, в отличие от тебя, не ходит по дому в растянутых кардиганах с унылым лицом. Она прекрасно поладит с Тёмой.
Имя «Вика» прозвучало как пощечина. Инна вспомнила эту девушку — стажерку из его юридического отдела, которая на последнем корпоративе слишком громко смеялась над шутками Олега.
— Я не отдам тебе сына, — повторила Инна. — Он не вещь.
— Тогда я тебя уничтожу, — тон Олега мгновенно изменился. Исчезла скука, появился металл. — Если ты попробуешь рыпаться, я перекрою тебе кислород. Ты не увидишь ни копейки алиментов. Я сделаю так, что тебя не возьмут на работу даже уборщицей. Ты знаешь, я могу.
Инна знала. Олег Ветров умел решать вопросы. Он умел давить конкурентов, умел договариваться с чиновниками, умел покупать молчание. Он был уверен в своей неуязвимости.
— Собирайся, — бросил он, снова отворачиваясь к окну. — Даю тебе час. Возьми только личные вещи. Драгоценности оставь, они куплены на мои деньги.
Инна пошла в спальню. Ноги были ватными. Ей хотелось кричать, бить посуду, вцепиться ему в лицо, но она понимала: именно этого он и ждет. Истерика станет прекрасным доказательством её «неадекватности» для суда.
Она достала чемодан. Руки дрожали, когда она бросала туда джинсы, свитера, белье. Она подошла к комоду, где лежала шкатулка. Кольцо с бриллиантом, подаренное на рождение сына. Серьги на пятилетие свадьбы. Она захлопнула шкатулку. Пусть подавится.
Самое страшное было пройти мимо комнаты сына. Тёма был в школе, водитель должен был привезти его через два часа. Инна прижалась лбом к прохладной двери детской.
«Прости меня, сынок. Я вернусь за тобой. Очень скоро».
Она вышла в прихожую ровно через час. Олег ждал, проверяя часы.
— Ключи на тумбочку, — скомандовал он.
Инна положила связку. Металл стукнул о дерево.
— Я подам на развод завтра, — сказал Олег. — Мои юристы свяжутся с тобой. И, Инна... не пытайся играть со мной. Ты проиграешь.
Она посмотрела на него в последний раз. В этом взгляде не было слез, которых он ожидал. Было что-то другое — темное, тяжелое, непонятное ему. Но Олег был слишком занят своим триумфом, чтобы заметить это.
— Прощай, Олег, — сказала она и вышла за дверь.
Тяжелая дверь из красного дерева захлопнулась за ней с тихим, но дорогим щелчком. Инна осталась в просторном, отделанном мрамором коридоре, где висели картины современных художников, а воздух пах кондиционером и безнадежностью.
Она сделала несколько шагов к лифту, стук колесиков чемодана по плитке эхом разносился по этажу.
Вдруг дверь соседней квартиры — скромная, обитая старым дерматином, странно смотрящаяся в этом роскошном доме, — приоткрылась.
На пороге стоял Петр Ильич. Старику было за восемьдесят. Он жил здесь с тех времен, когда этот дом еще не был «элитным», а был просто хорошим ведомственным зданием. После реконструкции и выкупа этажей новыми русскими богачами, он остался единственным «реликтом» на этаже.
Олег ненавидел его. Называл «старой плесенью» и «клопом». Он несколько раз пытался выкупить квартиру старика, чтобы объединить со своей и сделать бильярдную, но Петр Ильич неизменно отказывался, чем доводил Олега до бешенства. В последнее время Олег даже перестал здороваться с соседом, считая его выжившим из ума маразматиком, который целыми днями сидит у глазка.
— Инночка? — проскрипел Петр Ильич. Он был в растянутой вязаной жилетке, опирался на трость. — Уходишь?
Инна остановилась. Она вытерла внезапно набежавшую слезу.
— Да, Петр Ильич. Олег... он выгнал меня.
В этот момент дверь квартиры Ветровых снова распахнулась. Олег вышел на площадку — видимо, решил убедиться, что жена действительно уехала, а не царапает ему машину на парковке.
Увидев Инну, беседующую со стариком, он брезгливо скривился.
— Что, Инна, нашла себе подходящую компанию? — хохотнул он. — Два неудачника на лестничной клетке. Эй, дед, смотри не рассыпься, а то песок потом убирать замучаешься!
Петр Ильич медленно перевел взгляд выцветших голубых глаз на Олега. В этом взгляде не было страха.
— Зря вы так, Олег Викторович, — тихо сказал старик. — Грех это — семью рушить. Жена у вас золотая. А вы...
— А ты мне мораль не читай, старый пень! — рявкнул Олег, чувствуя себя хозяином положения. — Сиди в своей норе и не высовывайся, пока я тебя в дом престарелых не сдал. Связи у меня есть, признают недееспособным в два счета.
Он повернулся к Инне:
— Вали отсюда. Чтобы духу твоего через минуту здесь не было.
Олег с грохотом захлопнул дверь.
В коридоре повисла тишина. Инна посмотрела на соседа. Петр Ильич тяжело вздохнул, поправил очки и жестом поманил Инну к себе.
— Он ничего не подозревает? — шепотом спросил старик, и в его голосе вдруг исчезли старческие, скрипучие нотки. Речь стала четкой и ясной.
— Нет, — так же тихо ответила Инна. — Он думает, что вы просто выживший из ума старик, который смотрит телевизор. Он уверен, что стены звуконепроницаемые, а его разговоры по телефону на балконе никто не слышит.
Петр Ильич хитро улыбнулся, и эта улыбка мгновенно омолодила его лицо лет на десять. Он сунул руку в карман своей старой жилетки и достал оттуда не валидол, как можно было подумать, а современный, профессиональный цифровой диктофон.
— «Моя жена — дура, я перепишу все активы на офшор до суда, чтобы она ни копейки не получила», — процитировал Петр Ильич с идеальной точностью интонации Олега. — Запись от 12 октября. А еще есть чудесный фрагмент про взятку судье за опеку над сыном, которую он обсуждал вчера вечером на лоджии. Ветер был в мою сторону, Инночка. Слышимость — как в консерватории.
Инна почувствовала, как бешено заколотилось сердце. Это был их план. План, который родился полгода назад, когда Олег впервые поднял на нее руку, а потом, испугавшись синяков, задарил подарками. Тогда Инна поняла: он не остановится. Она начала готовиться. И её главным союзником стал тот, кого Олег презирал больше всего.
— Вы все записали? — с надеждой спросила она.
— Каждое слово, деточка. И про «Вику», и про «черную кассу», и про то, как он планирует угрожать тебе, если ты не отдашь сына добровольно. Там гигабайты компромата. Для семейного суда — бомба. Да и налоговой будет интересно послушать, откуда у честного бизнесмена деньги на виллу в Испании, записанную на маму.
Инна сжала руку старика.
— Спасибо вам, Петр Ильич. Вы даже не представляете...
— Представляю, — серьезно кивнул сосед. — Я людей насквозь вижу. Ты иди, Инна. Сними номер в гостинице, как мы договаривались. Адвокат, которого я тебе посоветовал — племянник моей покойной жены, — он уже ждет звонка. Завтра начнем. Пусть твой «король мира» поспит эту ночь спокойно. Последнюю ночь.
Инна кивнула, подхватила чемодан и нажала кнопку лифта. Двери кабины открылись, приглашая ее в новую жизнь. Страх исчез. Теперь в её душе горел холодный огонь решимости.
Олег Ветров думал, что выбросил на улицу беззащитную кошку. Он не знал, что сам запер себя в клетке с тигром, просто тигр этот пока сидит тихо, притворяясь старым соседом за тонкой стенкой.
Лифт поехал вниз. Война началась.
Прошел месяц. Для Олега этот месяц пролетел как один сплошной, немного нервный, но в целом успешный бизнес-проект. Вика переехала к нему на третий день. Правда, идиллия, которую он рисовал в своем воображении, дала трещину быстрее, чем он ожидал.
Оказалось, что семилетний Артём — это не просто удобный наследник, которым можно гордиться по выходным, а живой человек с характером. Он плакал по ночам, звал маму и наотрез отказывался есть «киноа с авокадо», которое заказывала Вика из модного ресторана. Сама Вика, привыкшая быть центром вселенной Олега, плохо скрывала раздражение. «Твой сын снова разбросал лего в гостиной», «Олег, почему я должна вставать к нему в шесть утра?», «Милый, давай наймем круглосуточную няню, я устаю».
Олег морщился, откупался от сына новыми планшетами, а от Вики — картой с безлимитным лимитом, и ждал суда. Он хотел покончить с этим формализмом.
Утро суда выдалось дождливым. Олег надел свой лучший темно-синий костюм, сшитый на заказ в Лондоне. Он смотрел в зеркало и видел победителя.
— Ты его порвешь, котик, — промурлыкала Вика, поправляя ему галстук. Она осталась дома — суд не место для любовниц, это Олег понимал четко.
У здания суда его уже ждала Жанна Эдуардовна — адвокат, чье имя заставляло судей бледнеть, а оппонентов — искать успокоительное. Это была женщина-танк в юбке-карандаш и очках за тысячу долларов.
— Все готово, Олег Викторович, — отчеканила она, даже не поздоровавшись. — Дело выеденного яйца не стоит. У нее съемная «однушка» на окраине, официального дохода ноль, справка от психолога, которую мы «организовали», о её депрессивном состоянии уже в деле. Судья, конечно, женщина, может пожалеть мать, но против цифр не попрешь. Ребенок останется с вами.
Олег удовлетворенно кивнул. Они вошли в здание.
В коридоре, на жесткой деревянной скамье, сидела Инна. Олег ожидал увидеть её сломленной, заплаканной, в той же одежде, в которой она ушла. Но Инна выглядела... иначе. На ней был строгий бежевый костюм, волосы аккуратно убраны. Она похудела, но это придало её чертам какую-то аристократическую резкость. Рядом с ней сидел молодой мужчина в недорогом, но опрятном пиджаке. Он что-то спокойно объяснял ей, держа в руках тонкую папку.
— Кто этот клоун? — пренебрежительно шепнул Олег Жанне.
— Понятия не имею. Какой-то бесплатный защитник или начинающий юрист. Не волнуйтесь, я его раздавлю опытом.
Когда их пригласили в зал, Олег даже не взглянул на жену. Он сел, вальяжно развалившись на стуле.
Заседание началось предсказуемо. Жанна Эдуардовна рисовала портрет Инны черными красками: безответственная, безработная, живущая за счет мужа паразитка, которая не может обеспечить ребенку достойный уровень жизни.
— Ваша честь, — вещала Жанна, — мой доверитель, Олег Ветров, — оплот стабильности. Он полностью содержит сына, оплачивает элитную школу, лечение, отдых. Оставить ребенка с матерью — значит обречь его на нищету и психологические травмы.
Судья, уставшая женщина с строгим пучком на голове, слушала внимательно, время от времени делая пометки. Инна сидела прямо, сцепив руки в замок, и молчала.
Когда слово дали стороне ответчика, поднялся тот самый молодой юрист.
— Андрей Соколов, представитель Инны Ветровой, — представился он. Голос у него был тихий, но уверенный. — Ваша честь, мы не оспариваем тот факт, что у моего доверителя сейчас меньше денег, чем у истца. Однако закон ставит во главу угла не размер кошелька, а интересы ребенка и моральный облик родителей.
Олег фыркнул. «Моральный облик»? Серьезно?
— У нас есть ходатайство о приобщении к делу аудиоматериалов, которые проливают свет на истинные мотивы господина Ветрова, а также на его планы относительно сына, — продолжил Андрей.
Жанна Эдуардовна тут же вскочила:
— Протестую! Происхождение этих записей неизвестно, они могли быть сфабрикованы! Мы не давали согласия на съемку или запись!
— Записи были сделаны в общественном пространстве, а также в квартире, где проживала моя доверительница, что не нарушает закон о частной жизни, когда речь идет о безопасности ребенка, — парировал Андрей и передал судье флешку. — Прошу прослушать файл номер один. Дата — 15 октября.
Судья кивнула. Секретарь вставил флешку в ноутбук.
В тишине зала раздался голос Олега. Чистый, без помех, с той самой надменной интонацией, которую он использовал дома.
«...Да плевать мне на Тёму. Он ноет и ноет. Мне просто нужно, чтобы Инна приползла ко мне на коленях. Я заберу пацана, спихну его на няньку или отправлю в кадетский корпус в Лондон с глаз долой. Главное — сломать её. Пусть знает, кто тут хозяин».
Олег побелел. Он вцепился в подлокотники стула так, что костяшки пальцев стали белыми. Это был его разговор с другом по телефону. Он вел его на балконе.
В зале повисла мертвая тишина. Судья подняла глаза на Олега. В её взгляде больше не было профессионального равнодушия — там появилось презрение.
— Это монтаж! — выкрикнул Олег, вскакивая. — Это ложь!
— Сядьте, истец! — рявкнула судья. — Продолжайте, представитель ответчика.
— Файл номер два, — спокойно сказал Андрей. — Разговор от 20 октября. О доходах.
Из динамиков снова полился голос Олега:
«...Жанна, слушай сюда. Я перевел основные счета на кипрский офшор. Официально у меня зарплата тридцать тысяч рублей. Так что алименты она получит — три копейки. А квартиру мы оценим по минимуму, я уже договорился с оценщиком, он за пять штук баксов напишет, что там грибок и аварийное состояние...»
Жанна Эдуардовна медленно закрыла лицо рукой. Она понимала: это конец. Не только этому делу, но, возможно, и её карьере, если запись попадет в коллегию адвокатов. Упоминание её имени в контексте махинаций было катастрофой.
Олег чувствовал, как земля уходит из-под ног. Откуда?! Он всегда проверял жучки. Он нанимал специалистов по безопасности. Дома не было камер. Кто мог записать его разговор на балконе с таким качеством?
Он обернулся, лихорадочно осматривая зал, словно ища ответ в воздухе. И тут он увидел.
В заднем ряду, в тени, куда обычно не падает свет, сидел старичок. В потертой жилетке, с палочкой. Петр Ильич. Тот самый «маразматик», «клоп», «сосед-мебель».
Старик смотрел прямо на Олега. Он не улыбался злорадно, не кивал. Он просто смотрел на него своим водянистым, спокойным взглядом, в котором читалось какое-то древнее, тяжелое осуждение. Рядом с ним на скамье лежал тот самый профессиональный диктофон с направленным микрофоном — такие используют орнитологи, чтобы записывать пение птиц за сотни метров. Или соседи, чтобы записывать разговоры на смежном балконе.
Пазл в голове Олега сложился мгновенно. Балкон. Тонкие перегородки. Ветер в сторону соседа. И его собственная глупость — он считал старика пустым местом, предметом интерьера. Он орал свои секреты в пустоту, не зная, что пустота имеет уши и совесть.
— Ваша честь, — голос адвоката Инны звучал теперь как приговор. — Эти записи подтверждают, что истец намеренно скрывает доходы, планирует пренебрегать родительскими обязанностями и использует ребенка как инструмент мести. Более того, свидетель Петр Ильич Воронов, сосед истца, готов подтвердить подлинность записей и дать показания о психологическом насилии, которое он наблюдал и слышал годами.
Олег медленно осел на стул. Жанна Эдуардовна уже судорожно собирала бумаги, явно планируя стратегическое отступление.
Судья выключила запись. В зале воцарилась звенящая тишина.
— Истец, — ледяным тоном произнесла судья. — У вас есть объяснения? Или нам сразу передать материалы в прокуратуру для проверки факта мошенничества и уклонения от уплаты налогов?
Олег открыл рот, но не смог издать ни звука. Его «империя», построенная на страхе и деньгах, рушилась от нажатия кнопки «Play». Он посмотрел на Инну. Она не смотрела на него. Она смотрела на судью с надеждой, которую он так старательно пытался в ней убить.
А Петр Ильич в заднем ряду достал из кармана белоснежный платок и неторопливо протер очки. Его работа здесь была почти закончена. Но главный удар был еще впереди.
— Объявляется перерыв на час для принятия решения по ходатайствам и вызова свидетеля, — стукнула молотком судья.
Когда все встали, Олег, шатаясь, подошел к Инне.
— Ты... — прохрипел он. — Ты пожалеешь. Ты думаешь, этот старый пень тебя спасет? Я вас уничтожу.
Инна впервые за все время посмотрела ему прямо в глаза.
— Олег, — тихо сказала она. — Ты уже уничтожил всё сам. Посмотри на своего адвоката. Она уже пишет тебе сообщение об отказе от дела.
Олег обернулся. Жанна действительно что-то быстро печатала в телефоне, стараясь не встречаться с ним взглядом, и бочком пробиралась к выходу.
В коридоре к ним подошел Петр Ильич. Он двигался медленно, но с достоинством старого адмирала.
— Хорошая акустика в зале, — заметил он, глядя куда-то поверх головы Олега. — Почти как у нас на балконе, правда, Олег Викторович?
— Ты... старая крыса, — прошипел Олег, сжимая кулаки. — Я тебя засужу за шпионаж! Я тебя в порошок сотру!
— Осторожнее, молодой человек, — Петр Ильич легонько похлопал по карману жилетки. — У меня запись включена. Угроза жизни и здоровью свидетелю — это уже статья уголовная. А вы просили без криминала, кажется?
Олег отшатнулся, словно от огня. Он понял, что загнан в угол. И загнал его туда не мощный конкурент, не продажный чиновник, а «безобидный» старик, которого он годами не удосуживался даже поприветствовать в лифте.
— Пойдемте, Инна, — сказал Петр Ильич, предлагая ей локоть. — Нам нужно выпить чаю. В буфете здесь неплохие пирожные.
Инна взяла старика под руку, и они пошли по длинному коридору прочь от Олега, оставляя его одного посреди толпы чужих людей, с деньгами, которые внезапно перестали что-либо решать.
Решение суда прозвучало как удар молотка по крышке гроба, в котором Олег Ветров похоронил свою самоуверенность.
— ...Место жительства несовершеннолетнего Артёма Ветрова определить с матерью. Взыскать алименты в твердой денежной сумме с учетом реального уровня жизни ответчика... Назначить комплексную проверку финансовой деятельности истца по факту сокрытия доходов...
Олег перестал слушать после слова «проверка». Он сидел, уставившись в одну точку на стене. Жанна Эдуардовна исчезла еще в перерыве, прислав сообщение, что у нее «внезапный гипертонический криз». Он остался один.
Когда они вышли из зала суда, дождь на улице кончился. Выглянуло бледное, холодное солнце.
Инна спустилась по ступеням, глубоко вдыхая влажный воздух. Она чувствовала себя так, словно сбросила с плеч бетонную плиту. Рядом семенил Петр Ильич, довольный, как кот, съевший сметану.
Олег догнал их у ворот. Он уже не выглядел хозяином жизни. Галстук сбился, в глазах плескалась паника пополам с яростью.
— Ты довольна? — прошипел он, хватая Инну за рукав. — Ты хоть понимаешь, что натворила? Налоговая заморозит счета! Бизнес встанет! На что ты будешь жить, дура? Я стану банкротом!
Инна спокойно отцепила его пальцы от своего пиджака.
— Это уже не мои проблемы, Олег. Ты десять лет говорил, что я без тебя никто. Теперь у тебя есть шанс узнать, кто ты без меня и без своих денег. А жить мы будем. У меня есть руки, голова и диплом, который я наконец-то достану с полки.
Она развернулась и пошла к такси, не оглядываясь.
Олег рванул домой. Ему нужно было срочно выводить активы, звонить партнерам, спасать то, что осталось. Он влетел в квартиру, готовый действовать.
В прихожей стояли чемоданы. Вика, одетая в дорожное пальто, застегивала сапоги.
— Ты куда? — опешил Олег. — Сейчас не время для поездок, у меня проблемы...
— Я знаю, — холодно бросила Вика, не поднимая глаз. — Мне звонила Жанна. Она сказала, что ты идиот, Олег. Что тебя раздели догола в суде и теперь тобой займутся органы.
— Это временно! Я всё решу! — закричал он. — Ты должна меня поддержать!
Вика выпрямилась и посмотрела на него с той же брезгливой жалостью, с какой он сам час назад смотрел на «старого клопа» Петра Ильича.
— Поддержать? Олег, я выходила замуж за перспективы, а не за банкрота с прицепом в виде судебных исков. Ты обещал мне Мальдивы, а не передачи в СИЗО за налоговые махинации.
Она подхватила сумочку Chanel — последний подарок Олега — и открыла дверь.
— Ключи на тумбочке, — передразнила она его собственную фразу месячной давности.
Дверь хлопнула.
Олег остался один в огромной, пустой квартире площадью двести квадратных метров. Он прошел в гостиную. Тишина звенела в ушах. Вещи — дорогая мебель, картины, вазы — смотрели на него равнодушно. Они были просто вещами. Без тепла, без голоса сына, без запаха пирогов Инны, который он когда-то называл «запахом столовки», а теперь вдруг остро, до боли вспомнил.
Он подошел к панорамному окну. Город внизу жил своей жизнью. Где-то там ехала Инна, ехал его сын. А он стоял на вершине своей башни, которая оказалась тюрьмой.
Вдруг взгляд его упал на балкон соседнего дома. Точнее, на смежную лоджию. Там, за тонкой перегородкой, горел свет. И Олег понял, что проиграл не Инне. И не адвокату. Он проиграл тому, кого считал пылью под ногами.
Вечером того же дня Инна, Тёма и Петр Ильич сидели на маленькой кухне в квартире родителей Инны. Тёма уплетал бабушкины оладьи и взахлеб рассказывал о школе, счастливый, что мама снова рядом и никто не ругается.
Инна разливала чай. Руки у неё больше не дрожали.
— Петр Ильич, — тихо спросила она, когда Тёма убежал в комнату смотреть мультики. — Я все хотела спросить... Почему вы? Почему вы вообще стали это делать? Вы ведь даже не здоровались с Олегом толком. Зачем вам чужие проблемы?
Старик помешивал ложечкой чай, глядя на чаинки, кружащиеся в янтарной жидкости. Его лицо, обычно скрытое маской добродушного маразма, стало серьезным и печальным.
— Знаешь, Инночка, — начал он, — я ведь не всегда был «старым пнем» на пенсии. Сорок лет назад я работал следователем по особо важным делам. Я видел таких, как твой Олег, сотнями. Властных, наглых, уверенных, что бога за бороду ухватили.
Он отхлебнул чай и продолжил:
— У меня была дочь. Леночка. Она была очень похожа на тебя. Тихая, добрая. И муж у нее был... такой же «успешный». Я тогда был занят карьерой, вечно на работе, вечно в разъездах. Я видел, что она несчастна, видел синяки, которые она замазывала тональным кремом. Но она говорила: «Папа, все хорошо, он просто устал». А я... я верил. Или хотел верить, потому что не хотел лезть в «чужую семью». Я думал: стерпится — слюбится.
Рука старика сжала чашку так, что побелели костяшки.
— Не слюбилось. Однажды он выставил её на мороз, без вещей, зимой. Она пошла к нам пешком, через полгорода. Простудилась. Воспаление легких, осложнения... Слабое сердце. Мы её потеряли. А того мужа я посадил. Потом. Но Леночку это не вернуло.
В кухне повисла тишина. Инна накрыла сухую руку старика своей ладонью.
— Когда я увидел тебя, — голос Петра Ильича дрогнул, — и услышал, как этот павлин с тобой разговаривает... Я словно в прошлое вернулся. И я поклялся себе, что во второй раз я не останусь в стороне. Я не мог спасти свою дочь, Инна. Но я мог спасти тебя.
— Вы спасли нас обоих, — прошептала Инна. — Меня и Тёму.
Петр Ильич грустно улыбнулся и снова стал похож на обычного дедушку.
— Ну, скажем так, профессиональные навыки не пропьешь. Аппаратура у меня с тех времен осталась хорошая, да и привычка слушать — вторая натура. Кстати, — он лукаво подмигнул, — ты знаешь, что я не просто «бедный пенсионер»? Квартиру-то в том доме мне дало ведомство. Но жить там одному тоскливо. Да и соседи... сам видишь.
Он полез во внутренний карман и достал сложенный лист бумаги.
— Я продаю ту квартиру, Инна. Новому русскому, который давно хотел объединить этаж. Денег хватит, чтобы купить хороший домик в Подмосковье, с садом. Всегда мечтал розы выращивать. Но одному мне в доме будет одиноко. А Тёме нужен свежий воздух, а не московская гарь.
Инна удивленно смотрела на него.
— Вы предлагаете...
— Я предлагаю вам поехать со мной. Дом большой, на два входа. Будете жить самостоятельно, но под моим присмотром. Тёме нужен дед. А мне... мне нужна семья. Я ведь одинок, Инна. Страшно одинок.
Инна посмотрела в сторону комнаты, где смеялся её сын. Потом перевела взгляд на старика, который стал ей роднее, чем муж за десять лет.
— А розы какие вы любите? — спросила она, улыбаясь сквозь слезы. — Я люблю чайные.
— Договорились, — просиял Петр Ильич. — Начнем с чайных.
Прошел год.
Олег Ветров сидел в тесной съемной квартире на окраине. Его счета были все еще арестованы, бизнес развалился под грузом штрафов и проверок. Бывшие «друзья» не отвечали на звонки. Вика давно нашла себе нового покровителя.
Он листал ленту соцсетей с дешевого смартфона и случайно наткнулся на фото знакомого риелтора, который хвастался продажей дома.
На фото, на фоне красивого, светлого коттеджа, утопающего в зелени, стояли трое. Красивая, уверенная в себе женщина в легком платье. Мальчишка, держащий в руках огромного рыжего щенка. И старик в соломенной шляпе, который с секатором в руках что-то объяснял мальчику. Они смеялись.
Олег увеличил фото. Инна выглядела потрясающе. Она сияла.
Он хотел было написать злой комментарий, излить желчь, которая копилась в нем этот год. Но пальцы замерли над клавиатурой.
Впервые в жизни Олег Ветров понял одну простую вещь. Он думал, что Инна была его тенью. Но оказалось, что это он заслонял ей солнце. Теперь тень исчезла, и на её месте расцвела жизнь.
Он отшвырнул телефон и лег на продавленный диван, отвернувшись к стене. За стеной бубнил телевизор соседа, но записывать этот бубнеж было некому. Да и незачем. Его история была окончена, а их — только начиналась.
