Вера всегда считала, что счастье имеет запах. В их доме оно пахло ванилью, свежесваренным кофе и дорогим мужским парфюмом Андрея — терпким, с нотками сандала. Этот запах встречал её каждый вечер, когда она возвращалась с работы, и обволакивал ощущением абсолютной, непоколебимой безопасности.
Сегодняшний вечер, пятница, обещал быть особенным. На кухонном столе уже остывала открытая бутылка кьянти, а в духовке томилась лазанья — любимое блюдо мужа. Вера поправила салфетки, критически осмотрела сервировку и улыбнулась своему отражению в темном оконном стекле. Тридцать два года, сияющие глаза, мягкие локоны. Она выглядела как женщина, у которой есть всё.
— Ты сегодня просто светишься, — голос Андрея раздался от двери.
Он вошел тихо, как всегда, и обнял её сзади, уткнувшись носом в макушку. Вера прикрыла глаза, откидываясь на его надежное плечо. Десять лет брака. Десять лет, которые пролетели как один счастливый день. Подруги часто говорили ей, что так не бывает, что идеальных мужей не существует, что за каждым фасадом скрываются скелеты. Вера лишь смеялась. Её Андрей был архитектором не только по профессии, но и по жизни — он выстроил их брак на фундаменте доверия и заботы, где каждому кирпичику было своё место.
— У меня есть повод, — загадочно прошептала она, поворачиваясь в его кольце рук. — Помнишь, мы говорили о поездке в Тоскану?
Андрей улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё до сих пор, как у студентки, подкашивались ноги. У него была особенная, немного асимметричная улыбка, при которой в левом уголке рта появлялась крошечная морщинка.
— Конечно. Я даже освободил две недели в октябре. Неужели билеты уже у нас?
— Лучше, — Вера потянулась к конверту, лежащему на комоде, но в этот момент её рука замерла.
Дождь за окном, который до этого лишь лениво моросил, внезапно превратился в ливень, барабанящий по карнизу. А сквозь шум воды прорезался звук, которого они не ждали. Звонок в дверь. Резкий, требовательный, долгий.
Андрей нахмурился, бросив взгляд на настенные часы. Половина десятого.
— Мы кого-то ждем? Доставка?
— Нет, — Вера удивленно пожала плечами. — Может, соседи? У Ирины вечно проблемы с сигнализацией.
— Я открою, — Андрей мягко отстранил её и направился в прихожую.
Вера осталась стоять посреди гостиной, внезапно ощутив странный озноб. Уютный запах ванили и сандала вдруг показался ей приторным. Какое-то иррациональное, животное чувство тревоги кольнуло сердце. Она не могла объяснить почему, но ей вдруг захотелось крикнуть мужу, чтобы он не открывал эту дверь. Чтобы оставил замок закрытым, а мир — прежним.
Но щелчок замка уже прозвучал.
Вера сделала несколько шагов вслед за мужем, выглядывая из гостиной в просторный холл. Андрей открыл тяжелую дубовую дверь. На пороге, под козырьком крыльца, с которого потоками стекала вода, стояла маленькая фигурка.
Это была девочка лет семи или восьми. На ней было промокшее насквозь пальто нелепого ярко-желтого цвета, слишком легкое для такой погоды, и маленький рюкзачок за плечами. Слипшиеся от дождя темные волосы прилипли к лицу, с которого капала вода. Она дрожала — мелко, часто, как бездомный котенок.
Андрей замер, держась рукой за ручку двери. Его спина напряглась так сильно, что даже через рубашку было видно, как окаменели мышцы.
— Здравствуйте, — голос девочки был тихим, немного хриплым, но удивительно четким для ребенка в такой ситуации. Она подняла голову, и свет из прихожей упал прямо на её лицо.
Вера подошла ближе, вставая чуть позади мужа, и в этот момент время для неё остановилось.
Девочка смотрела на Андрея не испуганно, а выжидающе. Но страшнее всего было не её появление. Страшнее всего были её глаза. Стальные, серо-голубые, с характерным прищуром. И подбородок — волевой, с едва заметной ямочкой.
Вера перевела взгляд на профиль мужа, потом снова на девочку. Это было похоже на галлюцинацию. Словно кто-то взял детскую фотографию Андрея, которую Вера столько раз с умилением рассматривала в семейном альбоме его родителей, и оживил её, добавив лишь немного девичьей мягкости в черты. Сходство было не просто очевидным — оно было кричащим, абсолютным, неопровержимым.
— А папа дома? — спросила девочка, глядя прямо в глаза Андрею.
В холле повисла тишина, такая плотная и тяжелая, что, казалось, её можно резать ножом. Слышно было только, как капли с одежды девочки падают на дорогой паркет: кап, кап, кап.
Андрей не ответил. Он начал бледнеть. Сначала краска сошла со щек, потом побелели губы. Он выглядел так, словно увидел призрака. Его рука, лежащая на двери, побелела в костяшках от напряжения. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но из горла вырвался лишь невнятный сип.
— Андрей? — голос Веры прозвучал чужим, высоким и ломким.
Муж вздрогнул, словно от удара током, но не обернулся к ней. Он продолжал смотреть на ребенка, и в его глазах Вера увидела не удивление, нет. Там был ужас. Чистый, неразбавленный ужас узнавания.
Девочка переступила с ноги на ногу и шмыгнула носом.
— Мама сказала, что ты здесь живешь. Что ты... что ты должен знать.
— Кто твоя мама? — Андрей наконец выдавил из себя слова. Его голос был глухим, словно пробивался сквозь вату.
— Лена. Елена Скворцова, — отчетливо произнесла девочка.
При звуке этого имени Андрей пошатнулся. Он сделал шаг назад, едва не наступив Вере на ногу. Его лицо исказилось гримасой боли, смешанной с паникой.
Вера почувствала, как земля уходит из-под ног. Елена Скворцова. Имя было ей незнакомо. За десять лет брака, за сотни вечеров разговоров о прошлом, о детстве, о студенческих годах, это имя ни разу не всплыло. Ни единого раза.
— Андрей, кто это? — Вера вышла вперед, вставая рядом с мужем. Она посмотрела на девочку, пытаясь найти хоть одно отличие, хоть что-то, что сказало бы ей: «Это ошибка, это совпадение». Но девочка подняла на неё свои серые глаза — глаза Андрея — и в них читалась такая взрослая, серьезная тоска, что сердце Веры сжалось.
— Я... я не знаю, — соврал он.
Это была ложь. Первая явная, чудовищная ложь за десять лет. Вера почувствовала её физически, как пощечину. Он знал. Его реакция, его бледность, его дрожащие руки — всё кричало о том, что он знает.
— Меня зовут Соня, — сказала девочка, обращаясь теперь к Вере, словно инстинктивно почувствовав в ней женщину, способную на жалость. — Мамы больше нет. Она сказала прийти к папе.
Слова упали в пространство, разрушая всё. Планы на Тоскану, уютный ужин, десятилетие безоблачного счастья — всё это в одну секунду превратилось в пыль. Фраза «Мамы больше нет» повисла в воздухе страшным эхом.
— Андрей, пусти её, — автоматически сказала Вера. Она действовала на инстинктах. Перед ней стоял промокший, замерзший ребенок-сирота. Разбираться с мужем, с его ложью и этим пугающим сходством нужно потом. Сейчас на пороге стояла беда.
Но Андрей не двигался. Он смотрел на Соню так, будто она была бомбой замедленного действия, которая только что обнулила таймер.
— Этого не может быть, — прошептал он, обращаясь скорее к самому себе. — Она обещала... Она клялась...
— Кто обещала? — резко спросила Вера, хватая его за рукав. — Елена? О чем она клялась? Андрей, посмотри на меня!
Он медленно повернул голову. В его глазах Вера увидела крах. Тот самый идеальный мир, который он строил для неё, рушился, и он стоял под его обломками.
— Вера, я всё объясню, — начал он, и эта стандартная фраза всех пойманных на лжи мужей прозвучала как приговор. — Пожалуйста, только не делай поспешных выводов. Это... это было очень давно. До тебя.
— Ей семь лет, Андрей! — Вера указала на девочку. Голос её сорвался на крик. — Мы женаты десять лет! Как это могло быть «до меня»?!
Маленькая Соня испуганно вжала голову в плечи при крике, и Вера тут же осеклась. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках.
— Заходи, — сказала она девочке твердо, игнорируя оцепенение мужа. — Заходи быстро, ты вся мокрая.
Соня неуверенно шагнула через порог. Грязные кроссовки оставили следы на идеальном бежевом ковре. Раньше Вера бросилась бы за тряпкой. Сейчас она даже не заметила этого.
Она смотрела на мужа. Андрей прислонился спиной к стене, закрыв лицо руками. Тот сильный, уверенный мужчина, который десять минут назад обнимал её на кухне, исчез. Перед ней был незнакомец. Человек, у которого была другая жизнь, другое прошлое и, как выяснилось, другая семья.
Вера помогла девочке снять мокрое пальто. Её руки дрожали, когда она расстегивала пуговицы, но она заставляла себя действовать. Под пальто оказалась дешевая синтетическая кофточка и джинсы.
— Ты голодна? — спросила Вера, стараясь не смотреть в глаза-зеркала.
— Да, — тихо ответила Соня.
— Иди на кухню. Прямо по коридору и направо. Там тепло.
Когда девочка, шлепая мокрыми носками, ушла вглубь дома, Вера медленно выпрямилась и повернулась к Андрею. Тишина вернулась, но теперь она была не уютной, а зловещей.
— У тебя есть ровно пять минут, — ледяным тоном произнесла Вера. — Чтобы сказать мне правду. Всю правду, Андрей. И если ты соврешь хоть в одном слове, я соберу вещи и уйду. Прямо сейчас.
Андрей отнял руки от лица. Он выглядел постаревшим на десять лет.
— Ты не уйдешь, — тихо сказал он. — Потому что эта девочка... Соня... Она не просто моя дочь, Вера. Она — причина, по которой мы с тобой никогда не сможем иметь своих детей.
Вера замерла. Слова ударили её сильнее, чем появление ребенка. Они годами лечились. Они прошли через три неудачных ЭКО. Врачи разводили руками, называя это «необъяснимым бесплодием».
— Что ты сказал? — прошептала она, чувствуя, как комната начинает вращаться.
— Я сделал это ради нас, — в его голосе зазвучали истерические нотки. — Я думал, что защищаю тебя. Но Елена... она нарушила договор.
Андрей сделал шаг к жене, но Вера отшатнулась. В кухне зазвенела посуда — видимо, Соня пыталась налить себе воды. Этот бытовой звук вернул их в реальность. Реальность, в которой в их доме теперь жила чужая дочь, а вся их прошлая жизнь оказалась искусной декорацией.
— Рассказывай, — выдохнула Вера. — И начни с того, кто такая Елена Скворцова и почему её дочь похожа на тебя как две капли воды.
Андрей тяжело вздохнул и посмотрел в сторону кухни, где сидела маленькая девочка — живое воплощение его самой страшной тайны.
— Это началось одиннадцать лет назад, — начал он. — За год до нашей свадьбы. Я совершил ошибку, Вера. Ошибку, за которую, как я думал, я уже расплатился сполна. Но, похоже, платить придется снова.
Вера стояла в дверном проеме кухни, наблюдая за девочкой. Соня сидела за большим дубовым столом, который еще утром Вера полировала с такой любовью, готовясь к романтическому ужину. Теперь на полированной поверхности лежала детская рука с обкусанными ногтями, сжимающая вилку.
Перед девочкой стояла тарелка с лазаньей. Вера разогрела кусок на автомате, двигаясь как сломанная кукла: достать тарелку, положить еду, включить микроволновку. Каждое действие требовало титанических усилий, потому что мысли метались в голове, как птицы в горящей клетке.
Соня ела жадно, быстро, почти не жуя. Видимо, она не ела весь день. В ярком свете кухонной люстры сходство с Андреем стало не просто пугающим — оно было невыносимым. Тот же разрез глаз, та же манера чуть наклонять голову влево, когда она отправляла кусок в рот. Даже уши — немного оттопыренные, которые Андрей всегда старался скрыть стрижкой — у девочки были такими же. Генетика сыграла злую шутку, скопировав отца практически под копирку, не оставив матери ни единого шанса.
— Вкусно? — спросила Вера. Голос прозвучал хрипло.
Соня замерла, испуганно взглянула на неё и кивнула.
— Спасибо, тетя Вера.
Она знала её имя. Это открытие кольнуло новой болью. Значит, эта загадочная Елена говорила о ней? Обсуждала её?
Вера налила девочке чай и, не в силах больше смотреть на это живое напоминание об измене, вышла в гостиную. Там, в полумраке, сидел Андрей. Он не включил свет. Он сидел на диване, уперев локти в колени и сцепив руки в замок так сильно, что пальцы побелели. Бутылка кьянти стояла на столе нетронутой, рядом с двумя бокалами, которые теперь казались насмешкой над их прошлой жизнью.
Вера села в кресло напротив. Между ними был всего метр журнального столика, но казалось — пропасть.
— Говори, — сказала она. Никаких эмоций. Только холодная пустота внутри, там, где еще час назад жила любовь.
Андрей поднял голову. В его глазах стояли слезы, но Веру это не тронуло. Слезы мужчины, который предал, не вызывают жалости — только брезгливость.
— Это случилось на последнем курсе института, перед самой защитой диплома, — начал он, глядя куда-то сквозь Веру. — Мы познакомились в кафе. Лена работала там официанткой. Она была... простой. Очень простой, понятной, веселой. Совсем не из моего круга. Мои родители, ты же знаешь их, они всегда прочили мне блестящее будущее, невесту из «приличной семьи». А Лена была просто отдушиной. Глотком свободы.
Вера молчала, сжимая подлокотники кресла. История была стара как мир. Принц и золушка, только без счастливого финала.
— Мы встречались пару месяцев. Это не было любовью, Вера, клянусь тебе. Это было... увлечением. Страстью. А потом я встретил тебя. На той выставке современного искусства. Помнишь?
— Не смей, — оборвала его Вера. — Не смей впутывать нашу встречу в эту грязь.
Андрей судорожно сглотнул.
— Хорошо. Я расстался с Леной сразу, как только понял, что хочу быть с тобой. Я был честен с ней. Я сказал, что у нас разные дороги. Она приняла это спокойно. Исчезла. А через полгода появилась на пороге моей съемной квартиры с животом.
За окном снова прогремел гром, заставив стекла дрожать. Вера представила молодого Андрея — амбициозного, талантливого, стоящего на пороге блестящей карьеры, и беременную официантку, рушащую все его планы.
— Она не шантажировала меня, нет, — продолжил Андрей, словно читая её мысли. — Она просто сказала, что собирается рожать. Что ей ничего от меня не нужно, кроме небольшой помощи на первое время. Но я испугался. Вера, я был в панике. Я только начал работать в бюро, мы с тобой только начали планировать свадьбу. Скандал, внебрачный ребенок — мои родители уничтожили бы меня. И я предложил ей сделку.
— Сделку? — Вера почувствовала тошноту.
— Я продал свою долю в бабушкиной квартире — той самой, в Петербурге, о которой я говорил тебе, что мы её просто продали. Я отдал Лене все деньги. Это была огромная сумма для неё. Условие было одно: она уезжает из города, не записывает меня в свидетельство о рождении и никогда, слышишь, никогда не ищет со мной встреч. Она поклялась, что я никогда не узнаю об этом ребенке.
— Ты купил её молчание, — констатировала Вера. — Ты купил отсутствие собственного ребенка в своей жизни.
— Я сделал это ради нас! — вскрикнул Андрей, и этот крик резанул по нервам. — Я хотел чистый лист! Я хотел быть идеальным мужем для тебя!
— Идеальным? — Вера горько усмехнулась. — Идеальные мужья не бросают своих детей.
— Я был молод и глуп! Я думал, что деньги решат всё. Я переводил ей суммы каждый месяц через подставной счет, чтобы ты не заметила. Я думал, у них все хорошо.
— Но ты сказал... — Вера запнулась, вспоминая его слова в прихожей, слова, которые напугали её больше всего. — Ты сказал, что Соня — причина, по которой у нас нет детей. Как это связано? Ты наказан небесами? Это карма?
Андрей опустил глаза. Его плечи затряслись.
— Нет, Вера. Это не карма. Это медицина.
В комнате повисла тишина. Вера слышала, как на кухне звякнула вилка о тарелку.
— Что ты имеешь в виду?
Андрей молчал долго, мучительно подбирая слова.
— Когда родилась Соня... то есть, когда я узнал, что Лена родила... Меня охватил парализующий страх. Я вдруг понял, что одна ошибка может перечеркнуть всю жизнь. Что один порванный презерватив может превратить архитектора будущего в алиментщика с разрушенной карьерой. Я смотрел на своих друзей, которые погрязли в пеленках и скандалах, и меня тошнило от этого.
Он поднял на жену глаза, полные отчаяния и мольбы о прощении.
— Я не хотел, чтобы это повторилось. Никогда. Я хотел контролировать свою жизнь. И я... я сделал вазэктомию. Тайком. За неделю до нашей свадьбы.
Мир Веры не просто рухнул. Он взорвался, разлетелся на миллион осколков, каждый из которых вонзился в её тело. Она перестала дышать.
Воспоминания лавиной накрыли её.
Пять лет бесконечных походов по врачам. Гинекологическое кресло, ставшее почти родным. Болезненные уколы гормонов в живот, от которых её раздувало и бросало в жар. Три попытки ЭКО. Наркоз, пункции, подсадки. И каждый раз — тот страшный день, когда приходили результаты ХГЧ. Ноль. Пустота.
Она вспомнила, как рыдала на полу в ванной, сжимая отрицательный тест, а Андрей сидел рядом, гладил её по спине и говорил: «Ничего, милая, ничего. Мы справимся. Врачи говорят, у нас "необъяснимое бесплодие", такое бывает. Мы будем пробовать еще».
Он. Всё. Знал.
Он держал её за руку, пока врачи пичкали её гормонами, зная, что это бесполезно. Он позволял ей проходить через ад надежды и отчаяния, зная, что физически не может иметь детей. Он смотрел, как она мучает своё тело, и молчал.
— Ты... — Вера задохнулась. Слова застряли в горле колючим комом. — Ты позволил мне пройти через три ЭКО... Ты видел, как я плачу по ночам... Ты...
— Вера, прости меня, — Андрей сполз с дивана на колени, пытаясь схватить её за руки, но она отдернула их, как от огня. — Я не мог сказать! Сначала я думал, что обратимая операция... А потом... потом прошло время. Как я мог признаться спустя год? Спустя два? Я боялся потерять тебя! Я думал, мы просто будем жить для себя. Я не знал, что для тебя материнство станет такой идеей фикс!
— Идеей фикс? — прошептала Вера, поднимаясь с кресла. Ноги дрожали, но ярость придавала сил. — Ты называешь моё желание иметь семью идеей фикс? Ты украл у меня десять лет, Андрей. Ты украл у меня право выбора. Ты украл у меня мое здоровье.
— Я любил тебя!
— Ты любил свой комфорт! — крикнула она, и в этот момент в дверях гостиной появилась Соня.
Девочка стояла, прижимая к груди старого плюшевого зайца, которого достала из своего рюкзака. Она смотрела на них своими взрослыми, всепонимающими глазами.
— Вы ссоритесь из-за меня? — тихо спросила она.
Андрей и Вера замерли. Эта сцена была сюрреалистичной. Муж-предатель на коленях, жена с перекошенным от боли лицом и ребенок, который был живым доказательством всей лжи, на которой держался этот дом.
Вера посмотрела на Андрея сверху вниз. В её взгляде больше не было любви. Там был лед, под которым умирало всё, что она ценила.
— Встань, — сказала она тихо. — Не позорься перед дочерью.
Андрей неуклюже поднялся, вытирая лицо ладонью.
— Что нам теперь делать? — спросил он растерянно, как маленький мальчик, натворивший бед.
— Нам? — Вера горько усмехнулась. — «Нас» больше нет, Андрей. Есть я, есть ты и есть твоя дочь, которую ты вычеркнул из жизни, но которая вернулась бумерангом.
Она подошла к Соне и присела перед ней на корточки, стараясь не пугать ребенка своим состоянием.
— Нет, малышка. Мы ссоримся не из-за тебя. Мы ссоримся, потому что взрослые иногда совершают очень плохие поступки.
— Мама говорила, что папа хороший, — серьезно сказала Соня. — Она сказала, что он просто очень занят. И что он — волшебник, который строит дома.
Вера почувствовала, как к горлу подкатывает новый ком. Эта женщина, Елена, умирая, не стала отравлять душу ребенка ненавистью. Она сохранила для дочери образ отца, которого та никогда не видела. Какое благородство — и какой контраст с ничтожеством, стоящим посреди гостиной.
— Твоя мама была очень доброй, — выдавила из себя Вера. — Пойдем. Тебе надо принять душ и лечь спать. Мы постелем тебе в гостевой.
— А папа? — Соня бросила взгляд на Андрея.
— А папе, — Вера выпрямилась и посмотрела мужу прямо в глаза, — папе придется очень долго думать о том, как жить дальше. В кабинете на диване.
Она взяла девочку за руку и повела её на второй этаж. Вера чувствовала тепло маленькой ладошки, и это было единственным настоящим, что осталось в её жизни. Поднимаясь по лестнице, она знала одно: этот вечер стал концом её жизни. И началом чего-то другого, темного и неизвестного, где ей предстояло делить кров с дочерью мужа от другой женщины и с самим мужем, который оказался чудовищем в человеческом обличье.
Но самым страшным было другое. Поднимаясь по ступеням, Вера поймала себя на мысли, что ненавидит Андрея. Но глядя на маленькую Соню, она не чувствовала ненависти. Она чувствовала странную, болезненную связь. Ведь эта девочка была единственным ребенком, который когда-либо переступал порог этого дома и называл Андрея папой. То, о чем мечтала Вера, сбылось самым извращенным способом.
А внизу, в гостиной, зазвонил телефон Андрея. Мелодия была веселой и неуместной. Вера остановилась на середине лестницы. Андрей не брал трубку.
— Это, наверное, тетя Люда, — вдруг сказала Соня.
Вера обернулась.
— Кто такая тетя Люда?
— Мамина сестра, — просто ответила девочка. — Она сказала, что если вы меня не выгоните, она пришлет документы. А если выгоните... то она заберет меня в детский дом, потому что у неё своих трое и муж пьет.
Вера крепче сжала руку девочки.
— Никто тебя не выгонит, — твердо сказала она, удивляясь самой себе.
Ночь вступала в свои права, и этот дом, бывший когда-то крепостью, превратился в поле боя, где главной жертвой была истина.
Утро наступило не с рассветом, а с тяжелой, свинцовой головной болью. Вера открыла глаза и несколько секунд смотрела в белый потолок, пытаясь вспомнить, почему ей так тяжело дышать. А потом память вернулась — резкая, безжалостная, как удар хлыстом.
Вазэктомия. Десять лет лжи. Чужая дочь в гостевой комнате.
Она села на кровати. Рядом, на подушке Андрея, лежала нетронутая, идеально гладкая наволочка. Он не приходил спать. Вера провела рукой по прохладному хлопку. Странно, но она не чувствовала желания плакать. Слёзы высохли, оставив после себя выжженную пустыню. Вместо боли пришла ясность — холодная, хирургическая, словно кто-то протер мутное стекло тряпкой.
Вера встала, накинула халат и вышла из спальни. Дом был погружен в неестественную тишину. Обычно по субботам в это время играла музыка, Андрей варил кофе, и они обсуждали планы на выходные. Сейчас дом казался музеем, из которого вынесли все экспонаты, оставив только голые стены.
Спустившись вниз, она почувствовала запах гари. Слабый, но отчетливый запах подгоревшего теста.
На кухне Андрей стоял у плиты. Он был в той же одежде, что и вчера — мятой рубашке с закатанными рукавами и брюках. Его волосы были взъерошены, а под глазами залегли темные круги. Он пытался печь блины. Сковорода шипела, тесто прилипало, он нервно скреб его лопаткой, превращая еду в бесформенное месиво.
Это зрелище было настолько жалким, что Вера застыла в дверях. Архитектор, который проектировал сложнейшие здания, не мог справиться с простым блином, потому что его руки дрожали.
— Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь. Видимо, почувствовал её присутствие. — Я... я подумал, Соне нужно позавтракать. Дети любят блины.
Вера прошла мимо него к кофемашине, стараясь не задеть его даже краем халата.
— Не старайся, Андрей. Блинами это не исправить. Даже если ты испечешь их тысячу.
Он выключил плиту и повернулся к ней. В утреннем свете он выглядел совсем больным.
— Я не пытаюсь искупить вину блинами, Вера. Я просто не знаю, что делать. Я всю ночь читал форумы, юридические сайты...
— Юридические сайты? — Вера нажала кнопку, и кофемашина зажужжала, заполняя паузу. — Ты искал способ избавиться от неё? Сдать в приют, как бракованный чертеж?
— Нет! — Андрей вскинулся, в его глазах мелькнула искра обиды. — Я искал, как оформить опеку. Или удочерение. Я не знаю... Я никогда не был отцом.
— Ты не был отцом, потому что сам так решил, — ледяным тоном напомнила Вера, беря чашку. — Ты решил это за нас обоих. Каждый раз, когда я буду видеть тебя, я буду вспоминать операционную, Андрей. Я буду вспоминать каждый отрицательный тест. Ты понимаешь это? Ты убил меня вчера. Той Веры, которую ты знал, больше нет.
Андрей опустил голову, признавая поражение. Ему нечего было возразить.
В этот момент дверь кухни тихо скрипнула. На пороге стояла Соня. Она была в огромной для неё футболке Веры, которую та дала ей перед сном. Футболка спускалась ей до колен, делая девочку похожей на маленькое привидение. Волосы были спутаны, но лицо умыто.
— Здравствуйте, — тихо сказала она.
Андрей дернулся, словно его ударили. Он смотрел на дочь с какой-то мучительной смесью страха и любопытства.
— Привет, Соня, — Вера заставила себя улыбнуться. Улыбка вышла натянутой, но девочке этого хватило. — Садись. Эти... блины есть нельзя. Я сделаю бутерброды.
Пока Вера нарезала сыр и хлеб, она чувствовала спиной напряжение. Андрей и Соня сидели за столом друг напротив друга и молчали. Две капли воды. Отец и дочь, незнакомцы, связанные кровью и тайной.
— У тебя есть телефон? — вдруг спросила Вера, ставя тарелку перед девочкой.
— Да, старый мамин, — Соня достала из кармана потертый смартфон с треснувшим экраном. — Я только в игры играю. Сим-карты там нет, денег не было. Но вай-фай ловит.
— Мне нужно связаться с твоей тетей. Людой. Ты знаешь номер?
Соня кивнула и продиктовала цифры. Вера записала их на салфетке, затем взяла свой телефон и вышла в гостиную. Ей нужно было услышать голос с той стороны. Голос реальности.
Гудки шли долго. Наконец, трубку сняли. На фоне слышался детский плач, шум телевизора и звон посуды.
— Алло! Кто это? — голос женщины был грубым, прокуренным и уставшим.
— Здравствуйте. Меня зовут Вера. Я... жена Андрея. Соня у нас.
На том конце повисла пауза. Шум немного стих, словно женщина вышла в другую комнату.
— А, жена... — протянула Люда. В её голосе не было удивления, только какая-то злая ирония. — Ну что, сюрприз удался? Ленка всегда говорила, что её дочка — вылитый папаша. Не отвертится.
— Мы не собираемся «отверчиваться», — сухо ответила Вера, хотя сама не знала, кто эти «мы». — Я звоню, чтобы понять ситуацию. Соня сказала про детский дом.
— Послушайте, Вера, или как вас там, — голос Люды стал жестким. — У меня своих трое по лавкам, муж бухает, и однушка в хрущевке. Ленка умерла три дня назад. Рак сгорел за месяц, она даже сказать никому не успела, гордая была, дура. Я не могу взять Соню. Физически не могу. Опека уже в курсе смерти матери. Если вы её не заберете, то завтра я звоню в соцслужбы, и девочка едет в распределитель. У меня нет денег её кормить.
Вера сжала телефон так, что побелели пальцы.
— А документы?
— Документы я собрала. Свидетельство о рождении, Ленкин паспорт, какие-то справки. В графе «отец» прочерк, конечно. Ваш благоверный постарался. Если решите брать — я отправлю курьером папку. Если нет — выставляйте девку за дверь, пусть полиция разбирается.
— Не смейте так говорить о ребенке, — прошипела Вера.
— Я говорю правду жизни, милочка. Вам в вашем коттедже легко мораль читать. А у меня дети голодные. Так что? Отправлять документы или вызываете полицию?
Вера посмотрела в окно. Дождь кончился, но небо было серым, низким, давящим. Она представила Соню в казенном доме, среди чужих людей, с её маленьким плюшевым зайцем и глазами Андрея.
— Отправляйте, — сказала Вера. — Адрес я пришлю смс.
Она нажала отбой и прислонилась лбом к холодному стеклу. Сердце колотилось как бешеное. Что она делает? Зачем?
Это была месть? Возможно. Оставить ребенка — значит заставить Андрея каждый день смотреть на свой грех. Каждый день видеть живое доказательство своей лжи. Или это было то самое нерастраченное материнство, которое годами копилось в ней и теперь искало выход, пусть даже такой противоестественный?
Вера вернулась на кухню. Андрей сидел, обхватив голову руками. Соня доедала бутерброд, болтая ногами.
— Андрей, — позвала Вера. Голос звучал твердо, как приговор суда.
Он поднял голову.
— Тетя Люда пришлет документы, — сказала Вера. — Соня остается здесь. Пока мы не решим юридические вопросы.
Андрей выдохнул, и в этом выдохе было облегчение пополам с ужасом.
— Спасибо, — прошептал он. — Вера, спасибо. Я...
— Замолчи, — оборвала она его. — Я делаю это не для тебя. И даже не ради памяти её матери. Я делаю это, потому что я — человек. В отличие от некоторых.
Она подошла к столу и посмотрела на Соню.
— Соня, у тебя есть другие вещи? Кроме того, что в рюкзаке?
— Нет, — мотнула головой девочка.
— Тогда собирайся. Мы едем в торговый центр. Тебе нужна одежда, обувь и зубная щетка.
— Мы? — Андрей вскочил. — Я поеду с вами. Я заплачу, я всё куплю...
Вера окинула его взглядом, полным презрения.
— Нет, Андрей. Ты останешься здесь. И будешь думать. Ты будешь искать клинику для теста ДНК. Мы сделаем всё официально. Никаких тайн. Ты установишь отцовство. Ты дашь ей свою фамилию. И ты расскажешь всё своим родителям.
При упоминании родителей Андрей побледнел еще сильнее. Его мать, властная и строгая женщина, боготворила «идеальную семью» сына. Эта новость её убьет. Или убьет Андрея.
— Вера, мама... у неё давление...
— У меня тоже давление, Андрей! — рявкнула Вера, впервые за утро повысив голос. Соня испуганно замерла. Вера тут же взяла себя в руки. — Твоя зона комфорта закончилась вчера в 21:30. Теперь ты живешь в реальности. И в этой реальности у тебя есть дочь, о которой должны знать все.
Она протянула руку Соне.
— Пойдем.
Девочка соскочила со стула и, помедлив секунду, подошла к Андрею. Она робко коснулась его руки своей маленькой ладошкой.
— Пока, папа, — сказала она.
Андрей замер, глядя на эту маленькую руку на своем запястье. Его губы дрогнули, но он не смог ничего сказать. Он не смог даже обнять её. Он был парализован чувством вины и собственной ничтожностью.
Вера увидела это и ощутила новый укол боли. Ей придется учить его быть отцом. Ей, бесплодной женщине, которую он предал, придется учить его любить собственного ребенка. Какая злая ирония судьбы.
Они вышли из дома. Вера усадила Соню в свою машину, пристегнула ремень. Когда она села за руль и завела двигатель, телефон звякнул. Пришло сообщение от банка. Списание за ежегодное продление хранения биоматериала в клинике ЭКО. Того самого материала, который они сдавали «на всякий случай», и который, как теперь знала Вера, был бесполезен изначально.
Она рассмеялась. Это был короткий, истерический смешок, от которого Соня испуганно вжалась в кресло.
— Прости, — сказала Вера, вытирая злую слезу. — Просто радио смешное.
Она выехала за ворота их элитного поселка. В зеркале заднего вида удалялся их идеальный дом, их хрустальный замок, который пошел трещинами. Вера знала одно: она не позволит Соню втянуть в эти руины. Если Андрею не хватило смелости стать отцом одиннадцать лет назад, она заставит его стать им сейчас. Или уничтожит его окончательно.
Но Вера еще не знала, что тайна Андрея с вазэктомией и деньгами — это лишь верхушка айсберга. И что в папке с документами, которую отправила тетя Люда, лежит нечто, что перевернет ситуацию с ног на голову еще раз.
Торговый центр встретил их шумом, запахом попкорна и яркими витринами — всем тем, что обычно раздражало Веру в выходные, но сегодня стало спасительным фоном, заглушающим мысли.
Соня вела себя тихо. Она не просила игрушек, не тянула Веру к ларькам со сладостями, как это делали другие дети. Она шла рядом, крепко держась за руку Веры, словно боялась потеряться в этом огромном сверкающем мире.
В отделе детской одежды Вера вошла в раж. Это было странное, почти маниакальное состояние. Она срывала с вешалок платья, джинсы, свитера, теплые колготки.
— Примерь это. И вот это. А этот пуховик нам точно нужен, твое пальто совсем никуда не годится.
Соня послушно заходила в примерочную и выходила, неловко одергивая новые вещи. В зеркале отражалась красивая девочка в качественной одежде, и Вера с ужасом поймала себя на мысли: она одевает маленькую копию своего мужа.
— Тебе нравится? — спросила Вера, поправляя воротник нежно-розового свитера.
Соня провела ладошкой по мягкой шерсти.
— Очень. Он такой мягкий... Тетя Вера, это, наверное, очень дорого? Мама говорила, что мы должны экономить.
Вера присела, глядя девочке в глаза.
— О деньгах не думай. Твой папа... он очень долго экономил на тебе. Теперь пришло время отдавать долги.
Они купили всё: от нижнего белья до зимних сапог. На кассе Вера расплатилась картой Андрея. Мстительно, не глядя на сумму. Пусть приходят смс-уведомления. Пусть он видит, как цифры списываются со счета — это самая малая плата за десятилетнее отсутствие.
Когда они вернулись домой, было уже около четырех часов дня. Дождь прекратился, но небо оставалось тяжелым. У ворот дома Вера увидела курьерскую машину, которая только что отъезжала.
Андрей встретил их в холле. Он переоделся, побрился, но выглядел все так же затравленно. Увидев Соню в новой одежде, с пакетами в руках, он слабо улыбнулся.
— Вам идет... То есть, тебе идет, Соня.
Девочка промолчала, спрятавшись за спину Веры.
— Привезли пакет, — сказал Андрей, кивнув на консольный столик в прихожей. Там лежал плотный картонный конверт. — Это от... от нее?
— От тети Люды, — поправила Вера, снимая пальто. — Иди в свою комнату, Соня. Разбери вещи. Я сейчас приду.
Как только девочка поднялась по лестнице, Вера подошла к столику. На конверте размашистым почерком было написано: «Для отца года».
— Давай откроем вместе, — предложил Андрей. Его голос дрожал. — Вера, я хочу всё исправить. Я хочу быть честным.
— Честным? — Вера взяла конверт. — Андрей, ты исчерпал лимит честности на эту жизнь.
Она надорвала картон. Внутри лежала папка с файлами. Свидетельство о смерти Елены Скворцовой. Свидетельство о рождении Софии Еленовны Скворцовой. В графе отец — прочерк. Медицинская карта. Несколько старых фотографий, где маленькая Соня задувает свечи на торте.
Вера перебирала бумаги, чувствуя, как реальность чужой жизни просачивается сквозь пальцы. Вот Соня в детском саду. Вот она в первом классе с букетом гладиолусов, который больше неё самой. Жизнь шла. Андрея в ней не было.
И вдруг пальцы Веры наткнулись на сложенный вчетверо лист бумаги. Это была не официальная справка, а расписка. Написанная от руки, на тетрадном листе в клетку. Дата стояла десятилетней давности.
Вера развернула лист.
«Я, Скворцова Елена Викторовна, подтверждаю получение денежных средств в размере 500 000 рублей от Вороновой Светланы Павловны. Обязуюсь не предъявлять претензий на установление отцовства, не искать встреч с Андреем Вороновым и переехать из города в течение месяца. Претензий не имею».
Ниже стояла подпись Елены. И вторая подпись. Уверенная, с характерным завитком на конце буквы «В». Подпись, которую Вера видела сотни раз на открытках: «Любимым детям», «С днем рождения, невестка».
Светлана Павловна Воронова. Мать Андрея.
Вера перечитала текст дважды. Буквы плясали перед глазами.
— Андрей, — тихо позвала она.
Он подошел, заглянул через её плечо и застыл. Вера услышала, как он перестал дышать.
— Твоя мать знала? — спросила Вера. Голос был спокойным, слишком спокойным. Это было затишье перед цунами.
Андрей молчал.
— Отвечай! — Вера развернулась и швырнула ему в лицо этот листок. — Твоя мать знала о ребенке?!
Бумажка спланировала на пол. Андрей смотрел на неё, как на ядовитую змею.
— Да, — выдохнул он. — Мама... она помогла мне тогда. У меня не было всей суммы сразу. Я продал долю, но этого не хватало на переезд Лены и обустройство. Я пришел к маме. Я всё рассказал.
Вера почувствовала, как колени подгибаются. Ей пришлось опереться о стену, чтобы не упасть.
Светлана Павловна. Элегантная женщина, педагог с тридцатилетним стажем, которая каждое воскресенье на семейных обедах поднимала тост за «скорейшее пополнение». Женщина, которая возила Веру по святым местам, чтобы «вымолить внука». Женщина, которая плакала вместе с Верой после второго выкидыша на раннем сроке ЭКО.
Она всё знала.
Она знала, что у её сына уже есть дочь.
Она знала, что её сын бесплоден после операции (или нет? Знала ли она про вазэктомию?).
Она спонсировала изгнание собственной внучки.
— Ты хоть понимаешь, что вы сделали? — прошептала Вера. — Вы не просто бросили ребенка. Вы превратили мою жизнь в театр абсурда. Твоя мать... Она смотрела мне в глаза десять лет. Она утешала меня. Она дарила мне иконы!
Вера истерически рассмеялась.
— Она знала про операцию? Про вазэктомию?
— Нет! — быстро, слишком быстро ответил Андрей. — Нет, про операцию она не знает. Она думает... думает, как и все, что у нас просто не получается. Она помогла только с Леной. Она сказала: «Сделай так, чтобы эта ошибка не испортила тебе жизнь. Женись на Вере, она хорошая девочка из приличной семьи».
— Хорошая девочка... — эхом повторила Вера. — Удобная девочка. Дура, которую можно водить за нос.
Ярость, горячая и темная, затопила её сознание. Это было уже не просто предательство мужа. Это был заговор. Клан Вороновых против неё. Они использовали её как красивый фасад, за которым прятали свои грязные тайны.
Вера резко выпрямилась.
— Где Соня?
— Наверху, — растерянно сказал Андрей. — Вера, что ты собираешься делать?
— Мы едем в гости. Собирайся.
— Куда? Сейчас вечер...
— К твоим родителям, Андрей. На семейный ужин. Я думаю, Светлана Павловна будет очень рада увидеть, как её инвестиции в размере полумиллиона рублей выросли и научились говорить.
— Вера, нет! Не делай этого сейчас! У отца больное сердце, мама...
— У твоего отца сердце крепче, чем твоя совесть! — закричала Вера. — А твоя мама заслужила этот визит как никто другой. Либо ты едешь со мной и мы выкладываем все карты на стол, либо я еду одна, с Соней, и устраиваю там такое шоу, что соседи вызовут ОМОН. Выбирай.
Андрей смотрел на неё с ужасом. Он понял, что Вера не шутит. Та мягкая, понимающая жена, которую он знал, исчезла. Перед ним стояла фурия.
— Я поеду, — покорно сказал он.
Через десять минут они снова сидели в машине. Соня, не понимая, что происходит, прижимала к себе нового плюшевого медведя, купленного в торговом центре.
— Мы едем к бабушке? — спросила она с заднего сиденья.
Вера посмотрела на неё в зеркало.
— Да, Соня. Мы едем знакомиться с твоей бабушкой. Она очень любит сюрпризы.
Дорога до загородного дома родителей Андрея заняла полчаса. Всю дорогу в салоне висела гробовая тишина. Андрей вел машину, судорожно сжимая руль. Вера смотрела в окно на мелькающие фонари и репетировала свою речь. Ей хотелось не просто разоблачить их. Ей хотелось сделать им больно. Так же больно, как было ей все эти годы.
Они подъехали к высоким кованым воротам. Окна большого кирпичного дома светились теплым желтым светом. Там, внутри, шла размеренная жизнь. Светлана Павловна, наверное, смотрела сериал, а Виктор Петрович читал газету. Идиллия.
— Открывай, — приказала Вера, когда Андрей замешкал у ворот.
Машина въехала во двор. Андрей заглушил мотор.
— Вера, прошу тебя... Давай поговорим с мамой наедине. Не при отце. Не при Соне.
— Нет, Андрей. Время полутонов прошло. Соня пойдет с нами. Она имеет право посмотреть в глаза женщине, которая оценила её отсутствие в пятьсот тысяч.
Вера вышла из машины, распахнула заднюю дверь и помогла Соне выбраться.
— Не бойся, — сказала она девочке. — Просто иди рядом со мной.
Они поднялись на крыльцо. Андрей плелся сзади, как осужденный на эшафот. Вера нажала кнопку звонка.
Дверь открыла сама Светлана Павловна. Она была в домашнем платье, ухоженная, с ниткой жемчуга на шее.
— Андрюша? Верочка? — она удивилась, но тут же расплылась в дежурной улыбке. — Какой сюрприз! А вы почему не позвонили? Мы как раз чай сели пить...
Она осеклась. Её взгляд переместился вниз и упал на Соню, которая стояла чуть впереди, освещенная фонарем крыльца.
Улыбка Светланы Павловны сползла с лица, как плохо приклеенная маска. Её глаза округлились. Она узнала. Не могла не узнать. Генетика Вороновых была слишком сильной.
— Здравствуй, мама, — жестко сказала Вера. — Мы к чаю. И мы привезли тебе проценты по твоему вкладу десятилетней давности.
Светлана Павловна схватилась за сердце и пошатнулась, опираясь о косяк двери. Из глубины дома раздался голос отца Андрея:
— Света, кто там?
— Проходите, — прошептала мать Андрея побелевшими губами, отступая назад и пропуская их в дом, который больше никогда не будет прежним.
Виктор Петрович сидел в своем любимом кожаном кресле, держа в руках чашку с недопитым чаем. Телевизор бубнил какие-то новости, но как только процессия вошла в просторную гостиную, он нажал кнопку «Mute».
— Что происходит? — его густой бас разорвал звенящую тишину. — Света, почему ты бледная, как мел? Андрюша?
Он перевел взгляд на сына, потом на Веру, и, наконец, его глаза остановились на девочке. Соня, все еще крепко сжимая руку Веры, смотрела на пожилого мужчину исподлобья.
Виктор Петрович медленно снял очки, протер их краем домашнего кардигана и надел снова. Он встал. Его взгляд метался между лицом сына и лицом девочки. Генетика Вороновых, как печать мастера, была очевидна. Тот же подбородок, тот же разрез глаз.
— Кто это? — спросил отец, хотя ответ уже читался в его нахмуренных бровях.
— Это София, — громко и четко произнесла Вера, выводя девочку чуть вперед. — Твоя внучка, Виктор. Ей семь лет. И все эти семь лет твоя жена и твой сын делали вид, что ее не существует.
Светлана Павловна рухнула на диван, прижав платок к губам.
— Витя, не слушай её, она расстроена... — запричитала она, но Вера перебила её, бросив на журнальный столик ту самую расписку.
— Расстроена? Нет, Светлана Павловна. Я прозрела. Виктор, почитай. Это очень интересный документ. Там написано, сколько стоит совесть твоей жены. Пятьсот тысяч рублей. Именно за эту сумму она купила исчезновение матери Сони.
Виктор Петрович дрожащей рукой взял листок. Он читал долго, шевеля губами. В комнате было слышно только тиканье старинных напольных часов — так-так, так-так — отсчитывающих секунды до взрыва.
— Это правда? — он поднял тяжелый взгляд на жену.
— Я спасала семью! — взвизгнула Светлана Павловна, переходя в наступление. — Эта девка была никто! Официантка! Она бы испортила Андрюше карьеру, жизнь! А у него была Верочка, перспективы... Я сделала это ради их счастья! Чтобы у них были свои, нормальные дети!
— Нормальные дети? — тихо переспросила Вера. Внутри у неё все кипело, но внешне она оставалась ледяной глыбой. — Вы так мечтали о внуках, Светлана Павловна. Вы водили меня по врачам. Вы ставили свечки в церкви. Вы плакали, когда у меня случались выкидыши.
— Да! — мать Андрея всплеснула руками. — Я молилась за вас! Я хотела, чтобы этот грех молодости забылся, и у вас появилась настоящая семья!
Вера повернулась к Андрею. Он стоял у камина, опустив голову, не смея взглянуть ни на отца, ни на мать.
— Ну же, Андрей, — с безжалостной улыбкой сказала Вера. — Расскажи маме, почему её молитвы не сработали. Расскажи ей, почему у нас не могло быть «нормальных» детей.
Андрей молчал.
— Говори! — рявкнул Виктор Петрович так, что хрусталь в серванте звякнул.
— Он не может, — ответила за него Вера. — Потому что десять лет назад, за неделю до нашей свадьбы, твой сын сделал вазэктомию. Тайком. Чтобы, не дай бог, не повторить «ошибку» с Соней.
В гостиной повисла тишина, страшнее любой бури.
Светлана Павловна медленно поднялась с дивана. Её лицо из бледного стало серым. Она смотрела на сына, как на чудовище.
— Что ты сделал? — прошептала она. — Ты... ты стерилизовал себя?
— Я боялся! — выкрикнул Андрей, и голос его сорвался на визг. — Я боялся снова облажаться! Я не хотел детей! Никогда!
— А как же я? — прошептала мать. — А как же... династия? Я же все это... ради тебя... ради внуков...
— Вы оба стоите друг друга, — Вера с брезгливостью посмотрела на них. — Ты, Светлана, выгнала родную внучку, чтобы освободить место для несуществующих детей. А ты, Андрей, позволил мне годами травить себя гормонами, проходить через адские боли и операции, зная, что это бесполезно. Вы не семья. Вы — клуб эгоистов.
Виктор Петрович подошел к сыну и с размаху дал ему пощечину. Звук удара был сухим и коротким. Андрей отшатнулся, схватившись за щеку.
— Вон, — сказал отец. — Вон из моего дома. Оба.
— Витя! — охнула Светлана Павловна.
— И ты, — он не смотрел на жену. — Уйди в спальню и не показывайся мне на глаза. Я не знаю, как жить с тобой дальше после того, как ты купила живого человека.
Старик тяжело осел в кресло и протянул руку к девочке.
— София... Подойди ко мне.
Соня испуганно посмотрела на Веру. Та ободряюще кивнула. Девочка сделала шаг к деду. Виктор Петрович посмотрел в её глаза — глаза своего сына, только чистые, не замутненные ложью.
— Прости нас, — прохрипел он. По его морщинистой щеке скатилась слеза. — Прости нас, старых дураков.
— Дедушка? — тихо спросила Соня.
Это слово сломало последние барьеры. Старик заплакал, закрыв лицо руками.
Вера поняла, что её миссия здесь закончена. Она разрушила этот гнилой фундамент, но под обломками, кажется, нашлось что-то живое.
— Виктор Петрович, — сказала она мягко. — Я подаю на развод. Завтра же.
— Я понимаю, дочка. Я бы сам от такого мужа сбежал, — он горько усмехнулся. — А что будет с девочкой?
Андрей, все еще прижимая руку к щеке, подал голос:
— Я... я сниму ей квартиру. Найму няню. Я буду платить.
Вера рассмеялась. Смех был коротким и злым.
— Няню? Ты думаешь, отцовство — это оплата счетов? Нет, дорогой. Соня едет со мной.
— С тобой? — Андрей вытаращил глаза. — Но она не твоя дочь! Зачем тебе чужой ребенок?
Вера посмотрела на Соню. Девочка тут же подбежала к ней и обхватила её за талию, уткнувшись лицом в живот. В этом жесте было столько доверия, сколько Андрей не заслужил за всю жизнь.
— Она не чужая, — твердо сказала Вера. — Она — единственное настоящее, что было в нашем браке, пусть даже она появилась в нём только вчера. У неё умерла мать, от неё отказалась тетка, а родной отец — трус. Я не оставлю её одну. Я оформлю временную опеку, пока ты, Андрей, будешь разбираться со своей совестью и тестами ДНК. И если ты посмеешь мне помешать, я расскажу твоим партнерам по бизнесу, какой ты «надежный» человек. Поверь, репутацию ты потеряешь быстрее, чем семью.
Андрей опустил глаза. Он был сломлен.
— Поехали, Соня, — сказала Вера.
Полгода спустя.
Вера сидела на открытой веранде небольшого кафе в парке. Осеннее солнце золотило листву, воздух был прозрачным и свежим. Перед ней стояла чашка капучино и тарелка с пирожными.
— Тетя Вера, смотри! Я собрала букет!
К столику подбежала Соня. Её щеки разрумянились, глаза сияли. Она протянула Вере охапку разноцветных кленовых листьев. За эти полгода она выросла, вытянулась. Исчез испуганный взгляд затравленного зверька. Теперь это был счастливый ребенок.
— Очень красиво, милая. Мы поставим их в вазу дома, — улыбнулась Вера.
Дома. Теперь у них был другой дом — уютная квартира в центре, которую Вера купила после продажи загородного коттеджа (при разводе ей удалось отсудить значительную часть имущества — Андрей подписал все бумаги, лишь бы не было публичного скандала).
Андрей исчез из их жизни. Он уехал в другой город, пытаясь начать все с нуля. Он переводил алименты — щедрые, регулярные, словно пытался откупиться от памяти. Звонил он редко, и Соня говорила с ним вежливо, но холодно. Для неё он так и остался «дядей с фотографии».
Зато Виктор Петрович стал частым гостем. Он развелся со Светланой Павловной — не смог простить ей десятилетнюю ложь. Теперь дед каждые выходные водил Соню в зоопарк или кино, пытаясь наверстать упущенное время.
Вера смотрела на девочку, которая уплетала эклер, испачкав нос кремом.
Подруги говорили Вере, что она святая. Или сумасшедшая. Воспитывать дочь мужа-предателя от любовницы? Но Вера не чувствовала себя ни святой, ни жертвой.
В тот страшный вечер, когда на пороге появилась маленькая копия Андрея, Вера потеряла прошлое. Она потеряла иллюзию идеальной любви. Но взамен она получила нечто большее. Она получила то, о чем молилась десять лет — ребенка.
Судьба обладает странным чувством юмора. Она не дала Вере родить, но дала ей стать матерью.
Соня подняла глаза, вытирая рот салфеткой.
— Мам... ой, то есть, тетя Вера... А мы пойдем сегодня на каток?
Вера замерла. Девочка впервые оговорилась. Или не оговорилась? Соня покраснела и опустила глаза.
Вера накрыла её руку своей.
— Конечно пойдем. И знаешь что? Если хочешь... можешь не исправляться.
Соня просияла той самой улыбкой — с ямочкой на щеке, которая раньше напоминала Вере о боли, а теперь напоминала только о любви.
— Пойдем, мам! — крикнула Соня, соскакивая со стула.
Вера оставила на столе деньги за кофе, взяла букет из кленовых листьев и пошла вслед за дочерью. Впереди была долгая зима, но Вере было совсем не холодно. У неё теперь было собственное солнце. И в этот раз — настоящее, без фальши и обмана.
