Двадцать пять лет. Ровно столько стоила моя жизнь, упакованная в три коробки с личными вещами и папку с документами о разводе.
Игорь сидел напротив, нервно постукивая пальцами по полированной поверхности стола в кабинете нотариуса. Он то и дело поглядывал на часы — дорогой хронометр, который я подарила ему на пятидесятилетие. Теперь этот жест казался мне насмешкой над самой собой. Он спешил. Конечно, он спешил. Там, внизу, в новой машине с панорамной крышей, его ждала Кристина. Или Карина? Я так и не запомнила имя той, ради которой он перечеркнул нашу серебряную свадьбу. Ей было двадцать три, ровно столько же, сколько нашему браку, когда Игорь вдруг осознал, что «упустил молодость».
— Лен, ну давай быстрее, — процедил он, не глядя мне в глаза. — Мы же всё обсудили. Квартира — мне, бизнес — мне, акции — мне. Тебе — машина и дача. Это честно. Я ведь мог вообще оставить тебя ни с чем, учитывая, что последние пять лет ты не работала.
«Не работала», — эхом отозвалось в голове. Я не работала, потому что ты просил меня заниматься твоими родителями, твоим бытом, твоим здоровьем и бесконечными ремонтами. Я была твоим тылом, который ты с легкостью разбомбил.
— Дача, Игорь? — тихо спросила я, взяв ручку. Пальцы дрожали, и мне пришлось сжать их в кулак, чтобы скрыть слабость. — Ты имеешь в виду тот гнилой скворечник в Сосновке, где крыша течет с девяносто восьмого года?
— Не преувеличивай, — он скривился, словно от зубной боли. — Это земля. Актив. Дед строил на века. Там воздух, лес. Сама же говорила, что хочешь тишины. Вот тебе тишина. И потом, это родовое гнездо.
Родовое гнездо. Я чуть не рассмеялась вслух. Его дед, суровый и нелюдимый старик Матвей, которого Игорь боялся до икоты, построил этот дом еще в тридцатые годы. Игорь ненавидел это место. Он называл его «ссылкой» и не появлялся там последние лет десять. Для него эта дача была балластом, чемоданом без ручки, который жалко бросить (все-таки память), но нести тяжело (налоги, взносы, риск пожара). И теперь он с барского плеча швырял этот балласт мне, подавая это как акт невиданной щедрости.
— Хорошо, — выдохнула я, подписывая бумаги. Росчерк пера показался мне звуком разрываемой ткани. — Я беру дачу.
Игорь заметно расслабился. Он даже попытался улыбнуться — той самой обаятельной улыбкой, в которую я влюбилась на третьем курсе института.
— Вот и умница. Ленка, ты не пропадешь. Ты у нас сильная. А машину... ну, твой «Рав» еще побегает, я ТО оплатил.
Он ушел через минуту, оставив в воздухе шлейф дорогого парфюма и ощущение липкой грязи на душе. Я осталась одна. В сорок семь лет, без работы, без мужа, в съемной квартире (потому что из нашей общей меня попросили съехать «как можно скорее, чтобы не травмировать психику») и с ключами от развалюхи в шестидесяти километрах от города.
Октябрь выдался промозглым. Дождь зарядил еще с утра и, казалось, смывал с улиц города последние краски, оставляя только серый бетон и мокрый асфальт. Я ехала в Сосновку не потому, что мне хотелось там быть, а потому, что мне больше некуда было деться. Аренду квартиры я продлевать не стала — нужно было экономить каждый рубль, пока я не найду работу.
«Рав» послушно месил грязь на подъезде к поселку. Дорога здесь была такой же убитой, как и мое настроение. Когда из-за поворота показался дом, я заглушила мотор и просто сидела, глядя на темные, насупленные окна.
Дом действительно выглядел жалко. Потемневшее от времени дерево, покосившийся забор, заросший бурьяном участок. Я помнила, как мы приезжали сюда молодыми. Как жарили шашлыки, как я пыталась разбить клумбы, а Игорь ворчал, что цветы — это пустая трата времени. Теперь этот дом был моим единственным убежищем.
Я вышла из машины, и холодный ветер тут же забрался под пальто. Ключ с трудом повернулся в ржавом замке. Дверь отворилась с протяжным, жалобным скрипом, словно дом стонал от боли. Внутри пахло сыростью, мышами и застоявшимся временем.
Первым делом нужно было согреться. Электричество, к счастью, не отключили, но старый масляный обогреватель вряд ли справится с ледяным дыханием осени, пропитавшим стены. Нужна печь. Старая, добрая кирпичная печь, которую клал еще дед Матвей.
Я прошла в гостиную, не разуваясь. Мебель была накрыта пыльными простынями, похожими на саваны призраков. Сбросив одну, я рухнула на диван и закрыла глаза. Хотелось плакать, но слез не было. Была только пустота и злость. Злость на себя за слепоту. Злость на Игоря за предательство. Злость на этот холодный дом.
— Ну уж нет, — сказала я вслух. Голос прозвучал хрипло и чужеродно. — Замерзнуть насмерть я тебе не позволю, Елена Викторовна.
Я встала и решительно направилась к выходу. Нужно было принести дрова. Сарай находился в глубине участка, почти у самого леса. Игорь всегда говорил, что дед был параноиком: построил сарай как бункер — с толстыми стенами и двойным полом, чтобы, не дай бог, никто не украл его драгоценный инвентарь.
На улице уже стемнело. Дождь усилился, превращаясь в ледяную крупу. Я включила фонарик на телефоне и, хлюпая ботинками по грязи, добралась до сарая. Дверь здесь держалась на честном слове. Внутри было сухо, но пахло древесной трухой.
Луч фонарика выхватил из темноты гору дров. Они лежали здесь годами, некоторые поленья уже начали подгнивать, но в глубине, я надеялась, найдутся сухие березовые чурки.
— Так, где тут у нас что... — бормотала я, пытаясь вытащить полено из середины кучи.
Дрова лежали плотно. Я дернула одно, второе... Куча угрожающе качнулась. Я потянула сильнее, вкладывая в это действие все свое разочарование.
— Да пошло оно всё! — крикнула я и со всей силы пнула нижний ряд поленьев.
Это было ошибкой. Гора дров с грохотом обрушилась, едва не придавив мне ноги. Облако пыли забило нос и горло. Я закашлялась, отмахиваясь руками, и когда пыль немного улеглась, посветила фонариком на образовавшийся хаос.
Дрова раскатились по всему полу, обнажив дальний угол сарая, куда, наверное, не ступала нога человека лет тридцать. Там, у самой стены, пол выглядел странно. Доски были не такими, как везде — более широкими и, кажется, подогнанными друг к другу с особой тщательностью.
Но привлекло мое внимание не это. Между стеной и полом торчал какой-то металлический крюк, который раньше был скрыт за поленницей.
Любопытство на секунду пересилило холод и усталость. Я подошла ближе, присела на корточки и потянула за крюк. Ничего. Заело.
— Да что же это за день такой! — рыкнула я.
Я схватила валявшуюся рядом монтировку (инструменты деда всегда были в идеальном порядке, даже спустя полвека) и поддела доску. Старая древесина затрещала, гвозди со скрипом вышли из пазов. Это был не просто пол. Это была крышка люка.
Под ней зияла чернота. Я направила свет телефона внутрь. Это было небольшое углубление, выложенное кирпичом. Тайник. Дед Матвей действительно был параноиком. Или нет?
В тайнике что-то лежало. Это не было похоже на картошку или банки с вареньем. Это был тяжелый, массивный ящик, обитый почерневшей от времени медью или латунью. Он выглядел как сундук из пиратских фильмов, только меньше и строже.
Сердце забилось где-то в горле. Я забыла про холод. Забыла про Игоря. Забыла про свою разрушенную жизнь.
Я потянулась вниз, ухватилась за кованую ручку ящика и попыталась его поднять. Он был неподъемным. Килограммов двадцать, не меньше. Кряхтя и упираясь ногами в край ямы, я, рывок за рывком, вытащила его на поверхность.
Ящик глухо стукнул о деревянный пол. На крышке был выгравирован год: 1938. И инициалы: «М.К.». Матвей Корсаков.
Руки тряслись уже не от холода. Замка на ящике не было, но крышка прикипела намертво. Я снова взялась за монтировку. Аккуратно, боясь повредить содержимое, я поддела край крышки. Металл скрипнул, сопротивляясь, но потом поддался.
Крышка откинулась назад.
Я ожидала увидеть что угодно. Старые инструменты. Документы партии. Может быть, коллекцию марок или облигации, которые давно превратились в пыль.
Но свет фонарика отразился от содержимого так ярко, что мне пришлось зажмуриться.
Внутри, плотно уложенные в ряды, тускло мерцали золотые монеты. Царские червонцы. Рядом с ними лежали завернутые в промасленную тряпку тяжелые слитки непонятного металла и... украшения. Броши с камнями, которые даже в этом скудном свете вспыхивали красным и синим огнем. Крупные серьги. Массивное колье, которое выглядело так, словно его сняли с шеи императрицы.
Я онемела. Я сидела в грязном, холодном сарае, посреди разбросанных дров, а передо мной лежало состояние. Настоящее состояние.
Игорь всегда говорил, что его дед был простым инженером на заводе. Жил скромно, копил каждую копейку. «Жмот», — говорил про него муж. «Скупердяй, который даже гвоздя лишнего не купит».
Я провела пальцем по холодному золотому ребру монеты. Николай II.
В голове вдруг всплыла фраза Игоря, сказанная сегодня утром: «Я оставляю тебе дачу. Я щедрый».
Истерический смешок вырвался из моей груди. Потом еще один. Через секунду я хохотала в голос, сидя на полу сарая. Я смеялась до слез, до коликов в животе.
Ты даже не представляешь, насколько ты щедрый, любимый. Ты оставил мне не просто старые дрова. Ты оставил мне билет в новую жизнь. И я клянусь, я использую его так, что ты пожалеешь о каждом своем слове.
Но сначала... сначала нужно было занести это в дом. И придумать, как спрятать. Потому что если Игорь узнает — а он узнает, если я начну тратить это бездумно, — начнется война.
Я захлопнула крышку сундука. Впервые за этот день мне стало тепло.
Тащить ящик через раскисший двор было сущим адом. Дождь хлестал по лицу, грязь чавкала под ногами, пытаясь засосать ботинки, а ноша оттягивала руки так, что плечи горели огнем. Я чувствовала себя муравьем, который тащит гусеницу в пять раз больше себя. Двадцать метров до крыльца показались мне марафоном.
Когда я наконец ввалилась в прихожую и захлопнула дверь, отсекая вой ветра, силы покинули меня окончательно. Я сползла по стене на пол, прямо рядом с мокрым, грязным сундуком. Мы оба выглядели ужасно: я — взлохмаченная, в перемазанном пальто, и он — покрытый вековой пылью и паутиной.
Отдышавшись, я затащила ящик в гостиную, поближе к тусклому свету торшера. Теперь, в тепле, находка казалась чем-то ирреальным. Галлюцинацией на фоне стресса.
Я снова открыла крышку. Золото никуда не делось. Оно лежало там, спокойное, тяжелое, вечное. Я начала перебирать содержимое, стараясь не царапать монеты. Под слоем червонцев и украшений мои пальцы нащупали что-то мягкое. Кожа.
Это была небольшая записная книжка в кожаном переплете. Страницы пожелтели и стали хрупкими, чернила местами выцвели, но почерк деда Матвея — острый, летящий, с сильным нажимом — я узнала сразу. Игорь писал так же, только без того характера, что был у деда.
Я открыла первую страницу. Дата: 14 августа 1939 года.
«Если кто-то читает эти строки, значит, меня уже нет. А может, нет и того мира, который я знал. Я не украл это, Господь свидетель. Это всё, что удалось спасти семье князей Белозерских, когда они бежали в Париж. Они доверили это мне, их бывшему управляющему, чтобы я переправил шкатулку позже. Но границы закрыли. Связь оборвалась. Я ждал весточки десять лет. Потом еще десять. Никто не пришел».
Я перелистнула страницу, чувствуя, как мурашки бегут по коже. Это было не просто золото. Это была чужая судьба, чужая надежда.
«Я не потратил ни копейки. Жил впроголодь, строил этот дом из того, что удавалось достать, терпел насмешки жены, которая называла меня скупердяем. Но я знал: если трону хоть монету — предам себя. Теперь я стар. Сыну это доверить нельзя — он мот и кутила. Внуку Игорю — тем более. Он растет слабым и падким на блеск. Он продаст память за новый костюм. Я спрячу это здесь. Пусть лежит до лучших времен. Может быть, найдется тот, кто будет достоин. Или тот, кому это спасет жизнь».
Я захлопнула книжку. Слезы душили меня. Дед Матвей, которого Игорь презирал за бедность и «совковую» бережливость, сидел на мешке с золотом и ел пустую кашу, лишь бы сохранить честность перед людьми, которые, скорее всего, давно погибли. Он видел внука насквозь еще тогда, когда Игорь был ребенком. «Падкий на блеск». Как точно.
— Спасибо, дедушка, — прошептала я в тишину дома. — Я тебя не подведу.
Внезапно по окнам полоснул яркий свет автомобильных фар.
Я замерла. Сердце, казалось, остановилось, а потом забилось с удвоенной скоростью, отдаваясь гулким стуком в висках. Кто это мог быть? Игорь? Забыл документы? Или решил проверить, не сожгла ли я дачу?
Звук мотора стих прямо у ворот. Хлопнула дверца.
Я в панике огляделась. Сундук стоял посреди комнаты, сияя содержимым, как новогодняя елка. Спрятать его было некуда — мебель накрыта чехлами, шкафы забиты хламом.
В дверь настойчиво постучали.
— Лена! Открывай! Я вижу свет!
Голос был женским, визгливым и до боли знакомым. Светлана. Старшая сестра Игоря. Та самая золовка, про которых сочиняют злые анекдоты. Она ненавидела меня с первого дня знакомства, считая, что я «окрутила» ее перспективного брата.
— Лена! Ты что, оглохла? У меня ноги промокли!
Я лихорадочно соображала. Если я не открою, она не уйдет. У нее, скорее всего, есть свои ключи — Игорь раздавал дубликаты всей родне, чтобы они могли приезжать «на шашлыки» без нас. А если она войдет и увидит...
Я схватила со стола старую, пыльную скатерть с бахромой и набросила ее на сундук. Сверху, для верности, водрузила стопку старых журналов «Огонек» и вазу с засохшими бессмертниками. Выглядело это странно — журнальный столик посреди комнаты, которого раньше тут не было, — но в полумраке могло сойти за кучу хлама.
Я подбежала к двери, стараясь унять дрожь в руках, и повернула замок.
Светлана влетела в дом, как фурия. В норковой шубе (и это в такую грязь!), на каблуках, с безупречной укладкой, которую не испортил даже ветер.
— Ну наконец-то! — фыркнула она, оглядывая меня с ног до головы. — Выглядишь ужасно, дорогая. Как беженка. Хотя... — она криво усмехнулась, — по сути, ты она и есть.
— Зачем ты приехала, Света? — спросила я, стараясь не пускать ее дальше прихожей. — Игоря здесь нет.
— Я знаю, где мой брат. Он сейчас выбирает плитку для ванной в новой квартире. Итальянскую, между прочим.
Удар достиг цели, но я не подала виду.
— Тогда что тебе нужно здесь? В моем доме.
— В твоем? — она рассмеялась. — Не смеши меня. Это дом нашего деда. То, что Игорь, по доброте душевной, переписал эти руины на тебя, еще не значит, что ты тут хозяйка. Я приехала забрать вещи.
— Какие вещи? — я напряглась.
— Мамин сервиз. «Мадонна». И тот комод из спальни. Он антикварный, между прочим. Игорь сказал, что я могу забрать все, что захочу. Тебе-то это ни к чему, ты все равно скоро продашь участок за копейки и уедешь в свою провинцию.
Она решительно двинулась в гостиную, не снимая грязных сапог. Я кинулась за ней, преграждая путь.
— Света, стой! Тут... тут не убрано. Грязь, пыль. Давай ты приедешь завтра? Или я сама привезу тебе сервиз.
— Еще чего! Доверять тебе фарфор? Ты же криворукая, — она оттолкнула меня плечом и вошла в комнату.
Ее взгляд скользнул по накрытой мебели, по обшарпанным стенам и остановился... на куче журналов посреди комнаты. Прямо на сундуке.
— Что это за баррикады? — она брезгливо поморщилась. — Господи, какой же тут свинарник. Как Игорь жил с тобой столько лет?
Она прошла мимо моего «тайника», едва не задев его полой шубы. Я перестала дышать. Если она заденет скатерть, если решит посмотреть журналы...
— Так, где сервиз? В серванте?
Она подошла к старому советскому серванту и распахнула дверцы. Звон стекла показался мне набатом.
— А комод... — она обернулась, и ее взгляд снова упал на центр комнаты. — Слушай, а это что за ящик под тряпкой?
У меня похолодело внутри.
— Это... это инструменты, — выпалила я первое, что пришло в голову. — Игорь просил собрать. Для рабочих.
— Инструменты? Посреди гостиной? — она подозрительно прищурилась. — Странно. Игорь сказал, что забрал все ценное.
Она сделала шаг к сундуку.
— Света! — крикнула я, возможно, слишком громко. — Сервиз! Вон та супница, кажется, треснула. Посмотри скорее!
Жадность победила любопытство. Светлана тут же отвернулась к серванту, охая и причитая.
— Треснула?! Если ты разбила мамин сервиз, я тебя уничтожу!
Пока она, цокая языком, перебирала тарелки, я стояла, прислонившись к косяку, и чувствовала, как по спине течет холодный пот. Я понимала одну вещь: мне нельзя оставаться здесь. Не с кладом. Сюда может приехать кто угодно — Света, сам Игорь, его новая пассия, какие-нибудь покупатели. Этот дом — проходной двор.
— Вроде цел, — разочарованно протянула Светлана. — Ладно. Я заберу сервиз сейчас. А за комодом пришлю грузчиков на неделе. И смотри мне, Лена, чтобы ни царапины!
Она начала сгребать посуду в пакеты, которые достала из своей объемной сумки.
— Ты не поможешь? — бросила она мне.
— Нет, — твердо сказала я. — Ты пришла забирать — забирай. И уходи. Я хочу спать.
Светлана фыркнула, но спорить не стала. Через десять минут, которые показались мне вечностью, она, нагруженная пакетами, направилась к выходу. В дверях она остановилась и обернулась. В ее глазах блеснул недобрый огонек.
— Знаешь, Лен, а ведь Игорь тебя никогда не любил. Он мне сам говорил. Ему просто было удобно. А теперь он счастлив. По-настоящему. Кристина беременна. У них будет сын.
Она выплюнула эти слова как яд и вышла в ночь, хлопнув дверью.
Я осталась стоять в прихожей. Беременна. Сын. То, о чем Игорь мечтал все эти годы, но у нас не получалось. Он винил меня, врачей, экологию, но больше всего — меня. А теперь...
Боль пронзила грудь, но тут же отступила, сменившись холодной яростью.
Они думают, что победили. Света со своим сервизом, Игорь со своим наследником и итальянской плиткой. Они думают, что я раздавлена.
Я вернулась в комнату и сдернула скатерть с сундука. Золото хищно сверкнуло в полумраке.
— Ну уж нет, — сказала я. — Ребенок — это прекрасно, Игорь. Ему понадобятся деньги. Много денег. Но моих денег вы не увидите.
Я знала, что делать. Мне нужно исчезнуть отсюда. И мне нужен союзник. Человек, который разбирается в старых вещах и умеет держать язык за зубами.
Я достала телефон и нашла в контактах номер, который не набирала уже лет пять.
«Борис Аркадьевич, антиквар».
Старый друг моего отца. Человек со странностями, но с кристальной репутацией в узких кругах. Если кто-то и может оценить клад князя Белозерского и не сдать меня полиции или бандитам, то только он.
Я нажала кнопку вызова. Гудки шли долго.
— Алло? — раздался скрипучий, сонный голос. — Кто это в такое время?
— Дядя Боря, это Лена. Дочь Виктора. Мне нужна ваша помощь. Это вопрос жизни и смерти. И... вопрос очень больших денег.
В трубке повисла тишина. Потом голос стал совершенно бодрым:
— Говори, деточка. Я слушаю.
Утро встретило меня ледяной тишиной и серым небом, нависшим над макушками сосен. Я спала урывками, прямо в кресле, накрывшись пледом, сжимая в руке кочергу. Каждый скрип половицы казался мне шагами грабителей. Но когда рассвело, страхи ночи отступили, уступив место холодной деловитости.
Первым делом я перепрятала содержимое сундука. Везти тяжеленный кованый ящик с надписью «1938» в город было бы безумием. Любой гаишник, остановивший меня для проверки, сразу бы заинтересовался.
Я нашла на кухне старые, выцветшие полотенца, в которые когда-то заворачивали пироги. Теперь в них заворачивалась история Российской Империи. Монеты я плотно упаковала в холщовые мешочки из-под крупы, предварительно вытряхнув оттуда остатки пшена. Слитки и украшения замотала в старые шерстяные носки Игоря, которые он забыл тут сто лет назад. Ирония судьбы: его дырявые носки теперь хранили то, что могло купить ему целый автопарк.
Всё это богатство я сложила в самые обычные, потертые спортивные сумки и пару пакетов с логотипом «Ашан». Выглядело это максимально непрезентабельно. Если кто-то заглянет в машину, увидит лишь дачницу, вывозящую хлам.
К девяти утра я была готова. Я вынесла сумки к машине, чувствуя себя контрабандистом. «Рав» стоял у ворот, покрытый слоем инея.
— Ну, миленький, не подведи, — прошептала я, поворачивая ключ зажигания.
Стартер натужно завыл, хрипнул и затих. Я попробовала снова. Щелчок. Тишина. Аккумулятор сел. Видимо, вчера я забыла выключить габариты в панике. Или просто старость взяла свое.
Я ударила ладонями по рулю. Слезы обиды подступили к горлу. Я сидела на миллионах долларов, но не могла проехать и метра. До трассы — три километра грязи. Связь ловит через раз.
Я вышла из машины и в бессилии пнула колесо.
В этот момент кусты шиповника у забора затрещали, и на участок вывалилось нечто огромное, лохматое и рыжее. Я вскрикнула и прижалась к двери машины. Существо — помесь медведя и собаки — глухо рыкнуло и направилось ко мне.
— Фу! Нельзя! — раздался густой бас.
Следом за зверем через калитку (которую я, оказывается, забыла запереть) вошел мужчина. Высокий, широкоплечий, в ватнике и резиновых сапогах. Лицо его было скрыто густой бородой с проседью.
— Полкан, свои! — скомандовал он. Пес тут же плюхнулся в грязь и дружелюбно застучал хвостом.
Мужчина подошел ближе, оглядывая меня с легким прищуром. Это был не грабитель. Скорее, леший.
— Здрасьте, — буркнул он. — Я сосед ваш, Павел. С крайнего дома. Вижу, мучаетесь?
Я судорожно кивнула, пытаясь загородить собой заднее стекло машины, где лежали пакеты.
— Аккумулятор? — спросил он, кивнув на «Рав».
— Кажется.
— Игорь-то ваш совсем машину запустил. Да и дачу тоже, — Павел покачал головой. — Матвей Ильич, дед его, за техникой следил строго.
Меня кольнуло упоминание деда.
— Вы знали Матвея Ильича?
— Как не знать. Мы с ним в шахматы играли по вечерам. Умнейший был мужик. И молчаливый. Не то что внучок... — он осекся. — Извините. Давайте я свой «УАЗик» подгоню, «прикурим».
— Спасибо, — выдохнула я. — Я заплачу.
Павел лишь махнул рукой и ушел. Вернулся он через пять минут на старом, но бодром «УАЗе». Пока он возился с проводами, я стояла рядом, дрожа от холода и напряжения.
— Вы теперь тут жить будете? — спросил он, не глядя на меня.
— Не знаю. Вряд ли. Продам, наверное.
Павел выпрямился, вытирая руки ветошью.
— Жаль. Дед ваш этот дом любил. Он говорил, что тут стены «держат». Фундамент крепкий. А продадите — новые хозяева снесут всё, сайдингом зашьют. Пластмассовая жизнь будет.
Мотор «Рава» наконец ожил.
— Спасибо вам, Павел, — искренне сказала я. — Вы меня спасли.
Он посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд у него был цепкий, умный. Совсем не похожий на взгляд простого деревенского мужика.
— Берегите себя, Елена. Времена нынче... суетливые. И дороги скользкие. Особенно с тяжелым грузом.
У меня внутри всё обмерло. Он знает? Он видел, как я таскала сумки? Или это просто фигура речи?
— Что вы имеете в виду? — спросила я пересохшим голосом.
— Да грязь, говорю, налипла на колеса. Тяжело машине, — он усмехнулся в бороду, свистнул Полкану и пошел к своей машине. — Удачи.
Я выезжала из поселка, поминутно глядя в зеркало заднего вида. Павел стоял у ворот и смотрел мне вслед. Мне почему-то казалось, что он знает больше, чем говорит. Но сейчас это было неважно. Я ехала в город.
Квартира Бориса Аркадьевича находилась в старом центре, в доме с высокими потолками и скрипучим лифтом. Сам хозяин был под стать жилищу: сухонький старичок с живыми глазами за толстыми линзами очков, одетый в бархатный жилет.
Он встретил меня радушно, напоил чаем с бергамотом и только потом спросил:
— Ну, Леночка, показывай, что за клад ты там откопала. Небось, опять советские облигации?
Я молча поставила на стол один из пакетов «Ашан». Достала сверток с полотенцем и развернула его.
На темный дубовый стол выкатились золотые монеты.
Борис Аркадьевич застыл с чашкой у рта. Потом медленно, очень медленно поставил её на блюдце. Дзинь. Звук прозвучал неестественно громко в тишине, нарушаемой лишь тиканьем десятка настенных часов.
Он взял монету пинцетом, поднес к глазам, включил яркую лампу-лупу.
— Николай, десятка... Сохранность — идеальная. Штемпельный блеск... — бормотал он. — Лена, откуда это?
— Это только начало, дядя Боря, — я достала второй сверток. — Вот это меня беспокоит больше.
Я выложила на стол колье с сапфирами и крупную брошь в виде пера жар-птицы.
Антиквар побледнел. Он схватился за сердце, потом потянулся к ящику стола за валидолом.
— Ты хоть понимаешь, что это? — прошептал он. — Это же Белозерские. Это «Сапфировое перо». Оно считалось утерянным в восемнадцатом году. В каталогах есть только эскизы Фаберже.
Он поднял на меня взгляд, в котором смешались восторг и ужас.
— Лена, это не просто дорого. Это баснословно. Это музейный уровень. Если ты выставишь это на аукцион открыто, завтра к тебе придут все: от бандитов до ФСБ.
— Я знаю, — твердо сказала я. — Поэтому я пришла к вам. Мне не нужна слава. Мне нужны деньги. И безопасность.
Борис Аркадьевич долго протирал очки тряпочкой.
— Продать такую вещь целиком невозможно без огласки. Придется дробить. Камни отдельно, металл отдельно... Но это варварство! Преступление перед искусством!
— У меня нет выбора, — отрезала я. — Мой муж выкинул меня на улицу. У него ребенок от другой. Мне нужно жилье, мне нужна жизнь. Если это колье спасет меня — значит, такова его судьба. Дед Матвей хранил его для «лучших времен». Они настали.
Антиквар вздохнул, глядя на сверкающие камни.
— Хорошо. Я помогу. У меня есть коллекционер в Цюрихе, он помешан на русском наследии и умеет молчать. Но это займет время. А пока... — он открыл сейф, скрытый за картиной, и достал толстую пачку купюр. — Вот. Это аванс. За пару монет. Тебе нужно снять нормальную квартиру и привести себя в порядок. Ты выглядишь как затравленный зверь, Леночка. А владелица такого состояния должна нести себя как королева.
Я взяла деньги. Впервые за долгое время я держала в руках сумму, которую не нужно было выпрашивать у Игоря на хозяйственные нужды.
— И еще, — Борис Аркадьевич взял меня за руку. Его ладонь была сухой и горячей. — Никому. Слышишь? Особенно Игорю. Если он узнает, он отсудит у тебя всё. Это имущество найдено в браке, хоть вы и в процессе развода. Формально — это совместно нажитое, если не докажешь, что это дар. А документов у тебя нет.
— Он не узнает, — пообещала я.
Я вышла от антиквара другим человеком. В моей сумке лежали доллары, а в душе — холодная решимость. Я шла по осеннему бульвару, вдыхая запах прелых листьев и дорогого кофе из кофеен. Я зашла в первый попавшийся бутик и купила себе пальто. Кашемировое, цвета верблюжьей шерсти. Дорогое. Просто так. Потому что могла.
Телефон в кармане завибрировал.
На экране высветилось фото Игоря. То самое, где он улыбается, щурясь от солнца на Кипре.
Я смотрела на экран и не брала трубку. Пусть позлится. Теперь правила игры буду диктовать я.
Но сообщение, которое пришло следом, заставило меня остановиться посреди тротуара.
«Лен, нам надо срочно встретиться. Это не по поводу развода. Дело в даче. Там был пожар. Мне звонили соседи».
Я выронила новый пакет с пальто прямо в грязную лужу.
Пожар? Но я же выключила обогреватель! Я проверила печь!
Или... или кто-то очень хотел найти то, что я уже вывезла?
Дорога обратно в Сосновку напоминала дурной сон. Я жала на газ, не жалея отремонтированный «Рав», и в голове билась только одна мысль: «Лишь бы не нашли. Лишь бы не догадались».
Запах гари я почувствовала задолго до того, как показался поворот к поселку. Едкий, горький дух беды, который ни с чем не спутаешь. Небо над лесом было чистым, черного столба дыма уже не было видно, и это давало слабую надежду, что сгорело не всё.
Когда я влетела на участок, тормозя юзом в грязи, первое, что я увидела, — это спину Игоря. Он стоял посреди двора, в своем бежевом кашемировом пальто, которое теперь было покрыто копотью, и размахивал руками.
— Ты где ходишь?! — заорал он, едва я вышла из машины. Лицо у него было красным, перекошенным от ярости. — Я тебе звоню битый час!
Я проигнорировала его крик и посмотрела на дом. Дом стоял. Одна стена почернела, окна закоптились, но он уцелел. А вот сарай...
На месте сарая, где еще вчера я нашла клад князя Белозерского, дымилась черная, безобразная куча углей. Крыша обрушилась, погребя под собой и поленницу, и тайник, и, к моему счастью, зияющую пустоту в полу.
Облегчение накатило такой мощной волной, что у меня подогнулись колени. Огонь уничтожил все следы. Теперь никто и никогда не докажет, что там был тайник. Для всего мира это просто сгоревший сарай с дровами.
— Ты меня слышишь вообще? — Игорь подскочил ко мне и схватил за плечо. — Ты понимаешь, что натворила? Пожарные уехали десять минут назад! Сказали — неисправная проводка! Или ты сама, дура, окурок бросила?
Я сбросила его руку. Резко. Так, что он отшатнулся от неожиданности.
— Я не курю, Игорь. Ты это знаешь. И проводки в сарае не было. Дед её туда не проводил.
— Тогда что?! — он ткнул пальцем в сторону дымящихся руин. — Что это такое? Ты хоть понимаешь, что могла сжечь весь поселок? Соседи полицию хотели вызывать! Я еле замял!
— А ты что здесь делаешь, Игорь? — тихо спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Ты же отдал мне дачу. Это теперь моя проблема. Зачем ты примчался? Спасать гнилые доски?
Игорь замялся. Его взгляд забегал.
— Мне позвонили... Соседи. У меня тут остались связи. Я переживал... за тебя.
— Врёшь, — сказала я. Спокойно, без надрыва. — Ты приехал не из-за меня. И не из-за дома. Светка тебе напела, да?
При упоминании сестры у Игоря дернулся глаз.
— При чем тут Света?
— При том. Она видела вчера, как я что-то прятала. Сказала тебе, что я нашла «инструменты». И ты решил проверить.
Игорь выдохнул и, перестав изображать благородного спасителя, зло прищурился.
— Да, сказала. Сказала, что ты вела себя как сумасшедшая. Охраняла какой-то ящик. Я подумал... мало ли. Дед был странным стариком. Вдруг там были документы на землю? Или старые сберкнижки? Ты же ушлая, Ленка. Сразу вцепилась.
— И ты приехал искать сберкнижки в куче дров? — я усмехнулась. — И как успехи? Нашел?
Он с ненавистью посмотрел на пепелище.
— Ничего я не нашел! Я приехал, а тут уже полыхало! Кто-то до меня здесь был!
Эта фраза заставила меня напрячься.
— Кто?
— А я почем знаю?! — рявкнул он. — Бомжи, наверное. Или подростки. Влезли, искали цветмет, бросили спичку.
— Не было тут никаких бомжей, — раздался спокойный голос со стороны калитки.
Мы оба обернулись. Павел стоял, опираясь на забор. Рядом сидел его верный Полкан и внимательно следил за Игорем.
— А ты кто такой? — Игорь скривился, оглядывая ватник соседа. — Свидетель?
— Сосед, — коротко ответил Павел. — И я видел машину. За час до пожара. Серебристый джип. Номера заляпаны грязью, не разглядеть. Крутились тут двое. Я думал, к тебе, Елена, гости. А потом дым повалил.
Павел врал. Я видела это по его глазам. Он не видел номеров, или видел, но не хотел говорить при Игоре. Он защищал меня. Опять.
Игорь заметно побледнел.
— Джип? Какой джип?
— Большой. Дорогой, — Павел сплюнул. — Так что, Игорь Матвеич, не ваша жена виновата. А гости непрошеные. Может, коллекторы ваши? Слышал я, у вашей фирмы дела не очень.
Игорь дернулся, как от удара током.
— Ты что несешь, мужик? Какие коллекторы? У меня все отлично!
— Ну, отлично так отлично, — Павел пожал плечами. — Только вы бы, Елена, в милицию заявление написали. Поджог всё-таки.
— Никакой милиции! — взвизгнул Игорь. — Затаскают! Штрафы выпишут за пожарную безопасность! Сами разберемся.
Он вдруг резко сменил тон. Подошел ко мне вплотную, взял за руку (на этот раз мягко, почти нежно) и заглянул в глаза тем самым взглядом побитой собаки, который раньше работал безотказно.
— Ленусь, послушай. Тут опасно. Видишь, какие люди шастают? Поджоги, криминал... Ты женщина одинокая, не справишься. Давай так. Я заберу дачу обратно. Оформлю дарственную назад на себя. А тебе... тебе выпишу компенсацию. Пятьсот тысяч. Сразу, на карту. Купишь себе турцию, отдохнешь. А этот гадюшник я сам разгребу.
Пятьсот тысяч. За участок в элитном месте, который стоит минимум пять миллионов, даже с горелым сараем. Он держал меня за полную дуру.
Но дело было даже не в цене. Дело было в его страхе. Он боялся. Боялся тех, кто приезжал на джипе. Или боялся, что я найду то, что он искал.
Я высвободила руку.
— Нет, Игорь.
— Что «нет»? — он опешил.
— Я не отдам дачу. И продавать не буду. Мне здесь нравится. Воздух свежий.
— Ты издеваешься? — прошипел он. — У тебя сарай сгорел! Дом провонял дымом! Ты тут замерзнешь!
— Печь протоплю — согреюсь. А сарай новый построю. У меня теперь есть средства, — я не удержалась от намека.
Игорь застыл. Он пытался прочесть на моем лице, что именно я знаю и какие у меня средства.
— Какие средства? Ты же нищая.
— Я пальто купила, — я кивнула на пакеты в машине. — И на ремонт хватит. Уходи, Игорь. Тебя Кристина ждет. И сын. Не нервируй беременную жену своим отсутствием.
При упоминании сына он как-то сдулся. Плечи опустились.
— Стерва ты, Ленка, — сказал он устало. — Я к тебе по-человечески, хотел помочь... Смотри, пожалеешь. Сожгут тебя здесь вместе с домом.
Он развернулся и пошел к своей машине, стараясь не запачкать туфли. Мы с Павлом молча смотрели, как он выезжает, буксуя в колее.
Когда шум мотора стих, Павел подошел ближе.
— Спасибо, — сказала я. — Про джип — это правда?
Павел помолчал, достал пачку сигарет, закурил.
— Правда. Только это не коллекторы были. Я этих ребят знаю. Это «риелторы» местные. Черные. Они давно на этот участок зубы точат. Место больно хорошее, лес рядом, озеро. А дед ваш их посылал далеко и надолго. Видимо, узнали, что хозяин сменился, решили припугнуть. Чтобы сговорчивее была.
Он выпустил струю дыма.
— А Игорь ваш... он им должен. Я слышал разговор в поселке. Он этот участок кому-то обещал. В счет долга, похоже. Думал, ты продашь за копейки, а они заберут. А ты уперлась.
У меня похолодело внутри. Значит, «щедрый подарок» мужа был просто способом расплатиться мной, как разменной монетой? Спихнуть проблемный актив жене, чтобы бандиты прессовали меня, а не его?
— Вот гад, — прошептала я.
— Гад, — согласился Павел. — Но ты, Елена, не бойся. Я тут рядом. И Полкан чуткий. Не дадим в обиду. Только... — он хитро прищурился. — Скажи честно. В сарае-то что было? Уж больно ты счастливая для погорельца.
Я посмотрела на него. В его глазах не было алчности. Только любопытство и какая-то теплая, мужицкая надежность.
— Дрова, Паша. Там были просто старые дрова.
Павел усмехнулся, явно не поверив, но кивнул.
— Ну, дрова так дрова. Пойдем, помогу дом осмотреть. Может, крышу подлатать надо, пока дожди не зарядили.
Мы вошли в дом. Внутри пахло гарью, но стены были целы. Я подошла к окну. На улице начинался дождь, смывая следы пожара и шин Игоря.
В сумке лежал телефон с номером Бориса Аркадьевича. В кармане шуршала пачка долларов. А рядом ходил бородатый леший Павел, который одним своим видом внушал спокойствие.
Игорь хотел войны? Он её получит. Но теперь я вооружена.
— Паш, — позвала я соседа, который осматривал печную заслонку. — А ты знаешь хорошую строительную бригаду? Такую, чтобы не болтали и работали быстро. Я хочу не просто ремонт. Я хочу превратить этот дом в крепость.
Павел обернулся и улыбнулся в бороду.
— Найдем. У меня брат бригадиром работает. Сделаем в лучшем виде. А деньги-то... откуда, если не секрет? Наследство?
— Можно и так сказать, — я улыбнулась в ответ. — Компенсация за потраченные годы.
В этот момент телефон звякнул. Сообщение. Не от Игоря.
«Елена Викторовна? Это Борис Аркадьевич. У меня для вас новости. И хорошие, и... тревожные. На одной из брошей клеймо не Белозерских. Это вещь из личной коллекции семьи Романовых. И, кажется, её ищут не только коллекционеры. Нам нужно встретиться. Не по телефону».
Я опустила руку с телефоном. Романовы?
История становилась куда сложнее, чем просто клад эмигрантов. И если эту вещь ищут... то кто?
Павел заметил, как изменилось мое лицо.
— Случилось чего?
— Нет, — соврала я, убирая телефон. — Просто... кажется, ремонт придется начать очень быстро.
Поездка в город с Павлом прошла в напряженном молчании. Его старый «УАЗ» ревел на трассе, как раненый зверь, но шел уверенно. Я искоса поглядывала на профиль соседа. Спокойный, сосредоточенный. Он не задавал лишних вопросов, и я была ему за это благодарна.
У подъезда Бориса Аркадьевича Павел заглушил мотор и повернулся ко мне.
— Я поднимусь с тобой. До двери. И подожду в коридоре.
— Паш, не нужно. Это интеллигентный дом, здесь консьержка...
— Лена, — он накрыл мою руку своей широкой ладонью. — У тебя в сумке полмиллиарда рублей в эквиваленте, если верить твоему антиквару. А за нами от самого поворота ехала черная «Шкода».
Я похолодела.
— Ты серьезно?
— Абсолютно. Иди. Я прослежу, чтобы никто не вошел следом.
В кабинете антиквара пахло валерьянкой и старой бумагой. Борис Аркадьевич выглядел взволнованным. На столе лежала та самая брошь — перо жар-птицы.
— Леночка, ситуация деликатная, — начал он без предисловий. — Эта вещь принадлежала Великой княгине Ольге. Её искали не просто коллекционеры. Её искал Фонд исторического наследия. У них есть... скажем так, административный ресурс.
— Что это значит? У меня её отберут?
— Нет. Тебе предложат сделку. Они забирают брошь в музей Алмазного фонда. Тихо, без прессы. Взамен ты получаешь полную неприкосновенность, закрытие любых вопросов по праву собственности на землю (если вдруг такие возникнут) и очень, очень солидную компенсацию. Деньги будут белыми, официальными.
Он подвинул ко мне бумагу с цифрой. У меня перехватило дыхание. Это было меньше рыночной стоимости на черном аукционе, но это была свобода. Чистая, безопасная свобода.
— А остальное? — спросила я.
— Монеты и слитки реализуем частями. Это проще. Но брошь — это твой щит. Соглашайся.
Я подписала бумаги.
Когда мы вышли из подъезда, «Шкоды» уже не было. Павел курил у машины, и вид у него был расслабленный.
— Уехали? — спросила я.
— Уехали, — кивнул он. — Подошли, спросили закурить. Я им объяснил, что курить вредно, особенно в чужих дворах. Поняли.
Я не стала спрашивать, как именно он объяснял. Я просто села в машину и впервые за месяц расплакалась. От облегчения.
Прошло полгода.
Сосновка преобразилась. Апрельское солнце заливало светом мой участок, на котором больше не было гнилого сарая и бурьяна. Теперь здесь стояла аккуратная беседка, дорожки были выложены камнем, а дом, обшитый светлым деревом, смотрел на мир новыми стеклопакетами.
Я сидела на веранде, укутавшись в плед, и пила кофе. Рядом, на коврике, дремал Полкан. Павел был где-то на крыше — поправлял флюгер, который сам же и выковал.
Мы не спешили. Отношения развивались так же медленно и основательно, как и ремонт. Без страстей и истерик, но с тем надежным теплом, которого мне так не хватало в браке с Игорем. Павел оказался бывшим военным инженером, вдовцом, который сбежал в деревню от городской суеты. Он не спрашивал про деньги, я не спрашивала про его прошлое. Нам было просто хорошо.
Идиллию нарушил звук мотора.
К воротам подъехала машина. Не джип, не «Майбах». Обычное такси эконом-класса.
Из него вышел Игорь.
Я едва его узнала. Он постарел лет на десять. Осунулся, под глазами залегли мешки, дорогое пальто висело на нем, как на вешалке.
Я не стала выходить навстречу. Осталась сидеть на веранде. Павел спустился с крыши, встал рядом, положив руку на перила, но вмешиваться не стал.
Игорь прошел по новой дорожке, оглядываясь по сторонам с каким-то болезненным недоумением.
— Лен... — голос у него был хриплый. — Привет.
— Здравствуй, Игорь. Какими судьбами? За сервизом приехал? Или плитку итальянскую показать?
Он поморщился, как от боли.
— Перестань. Я поговорить пришел.
Он поднялся на ступени, но сесть я ему не предложила.
— Говори.
— Кристина ушла, — выдохнул он. — Месяц назад. Сказала, что я неудачник. Что со мной нет перспектив.
— А ребенок? — спросила я, чувствуя, как внутри шевельнулась жалость, но тут же угасла.
— Не было никакого ребенка, — он горько усмехнулся. — Она наврала. Чтобы я быстрее с разводом решил и квартиру на нее переписал. А как только у фирмы начались проблемы и счета арестовали... она испарилась. Вместе с машиной.
Он поднял на меня глаза. В них стояли слезы.
— Лен, я всё потерял. Бизнес банкротят. Квартиру, ту, нашу, банк забирает за долги. Мне жить негде.
Я молчала. Я смотрела на человека, с которым прожила двадцать пять лет, и не чувствовала ничего. Ни любви, ни ненависти. Только удивление: как я могла считать его стеной? Он же просто картонная декорация.
— Я смотрю, ты тут устроилась... — он обвел взглядом обновленный дом. — Ремонт сделала. Откуда деньги, Лен? Нашла-таки заначку деда?
— Нашла, — просто сказала я. — Дед Матвей оставил мне то, что позволило начать новую жизнь. Он всегда знал, кто из нас двоих чего стоит.
Игорь встрепенулся. В его глазах мелькнула надежда.
— Лен, послушай. Мы же родные люди. Четверть века вместе. Ну ошибся я, бес попутал. Прости меня. Давай попробуем сначала? Я изменился. Я понял, что ты — единственная, кто меня по-настоящему любил. Пусти меня. Я буду помогать. Руки-то есть.
Павел хмыкнул за моей спиной. Игорь метнул на него злобный взгляд.
— А этот что тут делает? Охранника наняла?
— Это мой муж, — спокойно сказала я.
Игорь застыл с открытым ртом. Павел тоже удивленно вскинул брови, но промолчал, только его рука на перилах чуть сжалась, поддерживая меня. Мы не были женаты, но в этот момент это было единственно верным определением.
— Муж? — прошептал Игорь. — Ты... ты так быстро?
— А чего тянуть? Жизнь короткая, Игорь. Ты сам меня этому научил.
Я встала и подошла к нему.
— Послушай меня внимательно. Я выкупила твои долги перед теми «риелторами». Твой долг выкупил мой фонд. Теперь ты должен мне. Но я не коллектор. Я прощаю тебе этот долг. Это мой прощальный подарок на нашу несостоявшуюся золотую свадьбу.
Игорь смотрел на меня как на инопланетянку.
— Ты... выкупила?
— Да. Теперь ты свободен. Тебя никто не тронет. Но у меня одно условие: ты сейчас разворачиваешься, уходишь и забываешь дорогу в Сосновку. Навсегда. Если я увижу тебя здесь еще раз — разговор будет другим.
Он стоял, раздавленный, уничтоженный великодушием, которого не заслуживал. Он понял, что проиграл не деньги. Он проиграл жизнь. А я — выиграла.
— Лена... — начал он жалко.
— Прощай, Игорь.
Он постоял еще минуту, переминаясь с ноги на ногу, потом махнул рукой и побрел к выходу, ссутулившись. Такси уже уехало, и ему предстояло идти пешком три километра до станции по грязи. В своих дорогих, но уже никому не нужных туфлях.
Когда калитка за ним захлопнулась, Павел подошел ко мне и обнял за плечи.
— Муж, значит? — спросил он с улыбкой в голосе.
— Ну, если ты не против, — я повернулась к нему и уткнулась носом в его колючий свитер.
— Я-то не против. Только у меня приданого нет. Ни золота, ни бриллиантов. Только Полкан да руки.
— А мне другого и не надо, — ответила я. — Золото холодное, Паш. А с тобой тепло.
Мы стояли на веранде дома, который построил дед Матвей. Где-то в глубине сада пробивались первые тюльпаны, которые я посадила осенью. Жизнь продолжалась. И она была прекрасна, потому что теперь она принадлежала только мне.
А клад... Клад — это не монеты в сундуке. Клад — это умение вовремя найти в себе силы, чтобы перевернуть страницу и начать писать новую главу.
