Дождь барабанил по панорамным окнам элитной высотки так, словно пытался смыть с Москвы всю накопившуюся за день грязь. Максим прислонился лбом к холодному стеклу лифта, наблюдая, как цифры этажей лениво сменяют друг друга: двадцать три, двадцать четыре…
Ему было тридцать пять. В этом возрасте мужчины обычно чувствуют себя хозяевами жизни, особенно если у них, как у Максима, есть свой бизнес, красавица-жена Лена и квартира, ипотеку за которую он закрыл буквально полгода назад. Но сегодня он чувствовал себя выжатым лимоном. Сделка с китайскими партнерами висела на волоске, банк задерживал транш, а дома… Дома в последнее время тоже было неспокойно.
Лифт звякнул, выпуская его в стерильно чистый холл. Максим мечтал только об одном: тишине. О бокале виски, мягком диване и полном отсутствии раздражителей.
Он открыл дверь своим ключом, надеясь, что Лена уже уложила детей и сама читает в спальне. Но вместо благословенной тишины его встретил запах жареного лука и громкий стук ножа о разделочную доску. Этот запах — тяжелый, маслянистый — совершенно не вязался с их дизайнерской кухней в стиле хай-тек, где обычно пахло только свежесваренным кофе и дорогим парфюмом жены.
Максим поморщился, снял мокрый плащ и прошел в гостиную, объединенную с кухней.
У плиты, в его любимом фартуке с надписью «Grill Master», стоял отец. Виктор Петрович.
— О, Максимка! — Отец обернулся, держа в руке лопатку. Его седые волосы были взъерошены, а на носу, как всегда, криво сидели очки в роговой оправе. — А я тут решил картошечки пожарить. С салом, как ты в детстве любил. Лена-то всё салаты да брокколи, мужику мясо нужно.
Максим застыл в дверях, чувствуя, как внутри поднимается волна глухого раздражения. Виктор Петрович жил на другом конце города, в сталинской «трешке» с высокими потолками, которой очень гордился. Но в последние две недели он появлялся здесь с пугающей регулярностью. То кран починить (хотя Максим мог вызвать сантехника), то с внуками посидеть (хотя была няня), то просто «мимо проезжал».
— Пап, привет, — выдавил Максим, проходя к барной стойке и наливая себе воды. Руки предательски дрожали. — А где Лена?
— Уехала забирать близнецов с карате, — бодро отозвался отец, переворачивая шкварчащие ломтики. — Сказала, будет через час. Вот я и решил похозяйничать. Ты садись, устал небось. Вид у тебя, сынок, как у побитой собаки.
Максим с грохотом поставил стакан на мраморную столешницу.
— Пап, пожалуйста. Я просто хочу побыть один. У меня был адский день.
Виктор Петрович на секунду замер, его плечи чуть опустились, но он тут же выпрямился и продолжил готовку с удвоенным энтузиазмом.
— Ничего-ничего, сейчас поешь, подобреешь. Знаешь, я тут подумал… У вас в гостевой комнате диван такой удобный. Может, я сегодня останусь? Дождь такой, такси не дождешься, да и давление скачет.
Максим закрыл глаза. Опять. Третий раз за неделю. Сначала «поздно ехать», потом «забыл очки», теперь «давление». Это начинало напоминать вторжение. Максим любил отца, правда любил. Тот вырастил его один после смерти матери, работал на двух работах, чтобы дать сыну образование. Но сейчас… Сейчас Максим привык к своему пространству. К своему ритму. Присутствие отца, с его громким голосом, запахом старого табака и жареного лука, ломало выстроенную гармонию его жизни.
— Пап, я вызову тебе «Комфорт+», доедешь как король, — сдерживая раздражение, сказал Максим. — У меня завтра важные переговоры, мне нужно выспаться. А ты храпишь. И вообще… мы же договаривались. Визиты по выходным.
Отец выключил плиту. Медленно, очень медленно положил лопатку.
— Выгоняешь, значит? — тихо спросил он, не оборачиваясь.
Это слово — «выгоняешь» — хлестнуло Максима по нервам. Он ненавидел, когда отец включал режим жертвы.
— Я не выгоняю! — голос Максима сорвался на крик. — Я просто хочу понять, что происходит! Ты торчишь здесь каждый день. Ты переставляешь мои вещи. Ты учишь Лену готовить. Ты занимаешь ванную по часу! У меня семья, папа! У меня своя жизнь!
Виктор Петрович повернулся. В ярком свете галогеновых ламп он выглядел старым. Гораздо старше своих шестидесяти пяти. Его рубашка была несвежей, манжеты затерты. Раньше отец был щеголем, всегда идеально выглаженным, пахнущим «Шипром». Куда это делось?
— Я просто хотел быть полезным, — пробормотал старик, снимая фартук и аккуратно складывая его на край стола. — Думал, семье нужна помощь.
— Нам не нужна помощь с жаркой картошки! — Максим ударил ладонью по столу. — Нам нужно личное пространство! Почему ты не можешь просто жить у себя и приезжать в гости, как все нормальные родители? Зачем ты тащишь сюда свои старые журналы, свои лекарства? Вон, в прихожей стоит твой чемодан. Ты что, переезжать собрался тихой сапой?
Отец молчал, глядя в пол. Его руки теребили пуговицу на кардигане. Этот жест — детская растерянность в теле взрослого мужчины — разозлил Максима еще больше. Ему стало стыдно за свою вспышку, и от этого стыда злость только усилилась. Ему хотелось, чтобы отец ответил, накричал в ответ, поставил его на место, как в детстве. Но отец молчал.
Максим подошел к окну, глядя на залитый огнями и дождем город. Он знал, что поступает жестоко. Но он также знал, что если не расставит границы сейчас, отец окончательно переберется к ним. А этого Максим допустить не мог. Его брак и так трещал по швам из-за его работы, лишний человек в доме стал бы последней каплей.
— Папа, — Максим повернулся, стараясь говорить спокойнее, но голос звенел от напряжения. — У вас прекрасная квартира в центре. Сталинка, потолки три метра, парк рядом. Ты же сам говорил, что это твоя крепость. Что ты там сам себе хозяин. Зачем тебе тесниться у нас на птичьих правах? Езжай домой. Отдохни. Мы приедем в воскресенье на обед.
Виктор Петрович поднял глаза. В них стояло странное выражение — смесь страха, стыда и какой-то отчаянной решимости. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом закрыл его снова.
Это молчание стало последней каплей.
— Папа, у вас своя квартира есть! — возмутился сын, увидев отца на своей кухне, который так и не сдвинулся с места. — Почему ты ведешь себя как бездомный?!
Ответ родителя заставил его замолчать на полуслове.
Виктор Петрович выпрямился. Вся сутулость, вся та жалкая мягкость, что была в нем минуту назад, исчезла. Перед Максимом снова стоял тот жесткий, волевой человек, который когда-то держал в кулаке строительную бригаду.
— Нет у меня больше квартиры, Максим, — четко, чеканя каждое слово, произнес он. — Я продал её три недели назад.
В кухне повисла звенящая тишина. Было слышно лишь, как гудит холодильник и как капли дождя бьются в стекло.
Максим моргнул, пытаясь переварить услышанное.
— Что? — выдохнул он. — Что значит «продал»? Зачем? Ты… ты вложился в какую-то пирамиду? Тебя обманули мошенники? Папа, скажи мне, что ты шутишь! Это же центр Москвы! Это же десятки миллионов!
Мысли Максима метались. Отец всегда был рассудительным. Неужели деменция? Или молодая любовница? Или карточные долги?
— Меня никто не обманывал, — сухо ответил Виктор Петрович. Он подошел к своему потрепанному чемодану, стоявшему в углу, и щелкнул замками. — Я сделал это в здравом уме и твердой памяти.
— Но зачем?! — закричал Максим. — Куда ты дел деньги? Где они?!
Отец достал из внутреннего кармана чемодана тонкую папку и бросил её на мраморный стол перед сыном. Папка скользнула по гладкой поверхности и остановилась у руки Максима.
— Открой, — приказал отец.
Максим дрожащими пальцами открыл папку. Внутри лежали банковские выписки и договор купли-продажи. Суммы были огромными. Но получатель… Максим пробежал глазами по строкам и перестал дышать.
Все деньги — до последней копейки — были переведены на счет ООО «Вектор-М». Компании Максима.
— Что это?.. — прошептал он, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Это… тот самый анонимный инвестор? Тот, который закрыл кассовый разрыв две недели назад? Тот, который спас меня от банкротства?
Он поднял глаза на отца.
— Ты говорил, что у тебя временные трудности, — тихо сказал Виктор Петрович, глядя сыну прямо в глаза. — Но я навел справки. У тебя были не трудности, сынок. У тебя была петля на шее. Банк готовился забрать всё: и бизнес, и эту квартиру, и машину Лены. Ты молчал. Ты был слишком горд, чтобы просить. А я… я не мог позволить, чтобы мои внуки оказались на улице.
Максим схватился за край стола, чтобы не упасть. Он вспомнил тот день. День, когда его юрист сказал, что всё кончено, а к вечеру на счет пришли деньги. Он думал, что это удача, чудо, таинственный бизнес-ангел, поверивший в проект. Он пил шампанское, празднуя победу своего гения.
А в это время его отец собирал вещи в своей любимой квартире, продавал мебель за бесценок и ехал сюда, чтобы жарить картошку и терпеть упреки сына.
— Папа… — голос Максима дрогнул. — Но где ты будешь жить?
— Я думал, что здесь, — просто ответил Виктор Петрович, берясь за ручку чемодана. — Но я вижу, что мешаю. Не переживай. Денег с продажи дачи, которую я продал ещё зимой, хватит на съемную «однушку» в Бирюлево. На первое время.
Он покатил чемодан к выходу. Колесики стучали по дорогому паркету, как удары молотка по крышке гроба.
— Стой! — крикнул Максим, но горло перехватило спазмом.
Виктор Петрович остановился у двери, не оборачиваясь.
— Доедай картошку, Максим. Остынет — будет уже не то.
Дверь хлопнула. Максим остался стоять посреди своей роскошной кухни, сжимая в руке документы, которые стоили его отцу всего, что у него было. Запах жареного лука всё ещё висел в воздухе, но теперь он казался не раздражающим, а мучительно родным. И недосягаемым.
Максим вылетел на лестничную площадку, когда двери грузового лифта уже сомкнулись. Индикатор этажей безжалостно мигнул стрелкой вниз. Он бросился к лестнице, перепрыгивая через две ступени, но к тому моменту, как он, задыхаясь, вывалился в холл первого этажа, консьерж лишь развел руками.
— Виктор Петрович? Да, вышел минуту назад. С чемоданом. Я предложил такси вызвать, но он рукой махнул, сказал, что до метро пройдется. Грустный какой-то был…
Максим выскочил на улицу. Дождь превратился в ледяной ливень. Ветер рвал полы расстегнутого пиджака, мгновенно промачивая дорогую ткань, но Максим не чувствовал холода. Он бежал к воротам жилого комплекса, вглядываясь в темные силуэты прохожих.
— Папа! — крикнул он в темноту, но звук утонул в шуме проспекта.
Никого. Только вереница красных огней удаляющихся машин и черные лужи, в которых дрожало отражение фонарей.
Максим дрожащими пальцами достал телефон. «Абонент временно недоступен». Конечно. Отец всегда отключал телефон, когда хотел «не мешать», или когда батарея садилась — на его старом аппарате она держала заряд не больше полудня. А новый смартфон, который Максим подарил ему на Новый год, так и лежал в коробке — «слишком сложно, сынок».
— Черт! — Максим с силой ударил кулаком по мокрой кирпичной стене ограды. Боль немного отрезвила его.
Он вернулся в квартиру, мокрый насквозь, оставляя грязные следы на паркете. В прихожей его встретила Лена. Она только что вошла с близнецами — семилетними Пашкой и Сашкой, которые с шумом стягивали кроссовки.
— Макс? — Лена замерла, увидев мужа. С ее мокрых волос капала вода, но взгляд мгновенно стал цепким и тревожным. — Что случилось? Почему дверь нараспашку? И… где Виктор Петрович? Я видела его зонт внизу, у охраны, он забыл его?
Максим тяжело опустился на банкетку, закрыв лицо руками.
— Лен, уведи детей. Пожалуйста.
Лена, умница Лена, не стала задавать лишних вопросов. Она быстро скомандовала мальчишкам марш в ванную и вернулась через минуту. Максим всё так же сидел в коридоре, глядя в одну точку. Рядом с ним на полу валялась та самая папка.
— Он ушел, Лена, — глухо сказал он. — Я его выгнал. Фактически выгнал.
— Что значит выгнал? — Лена подняла папку, открыла её и начала читать. Через несколько секунд она охнула и прикрыла рот ладонью. — Господи… Это правда? Он продал квартиру на Тверской?
— Да. Чтобы спасти мою компанию. А я… я орал на него из-за жареной картошки. Я сказал ему, что у него есть своя квартира и ему пора валить домой.
Лена медленно опустилась на пол рядом с ним, прямо в своем кашемировом пальто.
— Ты идиот, Максим, — тихо сказала она, и в её голосе не было злости, только безграничная печаль. — Какой же ты слепой идиот.
— Я знаю! — выкрикнул он, и голос его сорвался. — Я думал, я крутой бизнесмен. Я думал, это я такой гениальный, вырулил из кризиса. А это папа… Он просто молча отдал всё. Всё, что у него было. Ту квартиру, где мы с мамой жили… Где каждый угол — это память.
Максим вспомнил, как отец любил этот дом. Как протирал пыль с маминого пианино, к которому никто не прикасался уже двадцать лет. Как гордился видом на старую Москву. Для Виктора Петровича та квартира была не недвижимостью, она была музеем его счастья.
— Куда он пошел? — спросила Лена, встряхивая его за плечо. — Он говорил что-нибудь?
— Сказал про съемную однушку в Бирюлево. И про деньги с дачи… — Максим замер. — Дачу он продал еще зимой. Лен, он же тогда сказал, что просто законсервировал её, потому что тяжело ездить. А сам…
— А сам платил за твою страховку по кредиту в феврале, помнишь? — подсказала Лена. — Ты тогда еще удивлялся, откуда банк дал отсрочку. Макс, он, наверное, уже полгода распродает всё, чтобы ты мог играть в успешного человека.
Максим почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Картинка складывалась. Потертые манжеты, отказ от стоматолога («дорого, да и зубы еще крепкие»), прогулки вместо такси. Отец экономил на всем, пока Максим покупал жене новую машину.
— Мне нужно его найти, — Максим вскочил. — Бирюлево — это огромный район. Я не знаю адреса.
— В документах! — Лена уже перебирала бумаги в папке. — Договор купли-продажи… выписки… подожди. Вот! Квитанция. Риэлторское агентство «Уют». Оплата комиссии за подбор жилья. Адрес объекта… Булатниковская улица, дом пять, квартира сорок два.
Максим выхватил бумажку.
— Я еду.
— Я с тобой, — Лена уже искала ключи от своей машины, так как джип Максима был заперт на подземной парковке другим авто. — Няня уже спит в детской, присмотрит за мальчиками. Ты в таком состоянии за руль не сядешь.
Дорога заняла вечность. Москва стояла в багровых пробках, дождь заливал лобовое стекло, дворники метались, как испуганные птицы. Максим сидел на пассажирском сиденье, сжимая телефон до побеления костяшек, и бесконечно набирал один и тот же номер. Гудки, гудки, потом механический голос: «Абонент недоступен».
— Он старый человек, Макс, — вдруг сказала Лена, не отрывая взгляда от дороги. — У него сердце. Он таблетки свои забыл на кухне, я видела коробочку.
— Замолчи, — прохрипел Максим. — Не надо. С ним всё будет хорошо. Он крепкий. Он же батя.
Но внутри него рос липкий, холодный страх. Он вспомнил слова отца: «Давление скачет». Вспомнил, как тот тяжело дышал, пока жарил эту проклятую картошку.
Они въехали в Бирюлево. Контраст после их сияющего центра был разительным. Тусклые фонари, разбитый асфальт, серые панели девятиэтажек, похожие на надгробные плиты в темноте.
Дом номер пять оказался обшарпанной панелькой. У подъезда сидела компания подростков с пивом, несмотря на дождь. Домофон не работал — дверь была подперта кирпичом. В подъезде пахло сыростью, кошками и дешевым табаком.
— Сорок вторая, это пятый этаж, — прошептала Лена, беря мужа за руку.
Лифт не работал. Они бежали по лестнице, перешагивая через мусор. На пятом этаже было темно — лампочку выкрутили. Максим включил фонарик на телефоне. Луч выхватил облупленную дерматиновую дверь с номером 42, нарисованным маркером.
Максим нажал на звонок. Тишина. Он забарабанил в дверь кулаком.
— Папа! Папа, открой! Это я, Максим!
Ни звука.
— Может, он еще не доехал? — с надеждой спросила Лена. — На метро и автобусе это долго…
В этот момент соседняя дверь приоткрылась, и оттуда выглянула полная женщина в халате.
— Чего орете? Ночь на дворе!
— Извините, — бросился к ней Максим. — Мы ищем мужчину, пожилого, в очках. Он должен был въехать в сорок вторую.
— А, новый жилец? — женщина зевнула. — Был такой. Час назад приехал. Еле чемодан затащил, бедный. Я еще подумала — интеллигентный вроде мужик, а в нашу дыру перебрался. Жизнь, видать, прижала.
— Он там? — Максим кивнул на дверь.
— Там. Зашел и затих. Свет горел, потом погас. Спит, наверное.
Максим снова повернулся к двери 42.
— Пап! Я знаю, что ты там. Открой, пожалуйста! Нам надо поговорить! Я всё знаю про квартиру!
Тишина за дверью стала какой-то зловещей. Максим приложил ухо к дерматину. Ему показалось, или он услышал слабый, прерывистый стон?
— Ломай, — скомандовала Лена. В её голосе зазвучала сталь.
Максим не стал спорить. Он отошел на шаг назад и со всей силы ударил плечом в хлипкую дверь. Замок, видимо, держался на честном слове — старая древесина хрустнула, и дверь распахнулась, ударившись о стену.
В нос ударил запах затхлости и старой пыли. Квартира была абсолютно пустой — ни мебели, ни штор, только голые стены с оборванными обоями. Посреди комнаты, на полу, на расстеленном пальто лежал Виктор Петрович.
Чемодан стоял рядом, раскрытый. Из него вывалились какие-то старые фотоальбомы. В руке отца был зажат телефон — тот самый, старый, с кнопками.
Максим рухнул перед ним на колени.
— Папа!
Лицо Виктора Петровича было пепельно-серым, покрытым испариной. Губы посинели. Он дышал тяжело, с хрипом, словно воздух был густым киселем. Глаза его были полуоткрыты, но взгляд блуждал, не фокусируясь.
— Мак… симка… — еле слышно прошептал он. — Ты… картошку… поел?
— Папа, какая к черту картошка! — Максим схватил его холодную руку. — Лен, скорую! Срочно!
Лена уже диктовала адрес диспетчеру, её голос дрожал, но был четким.
— Сердце… — прошептал отец, пытаясь улыбнуться, но вышла лишь гримаса боли. — Жмет… Сильно жмет… Прости, сынок… Не хотел тебя пугать… Думал, отлежусь…
— Молчи, пап, молчи, береги силы, — Максим гладил его по седым, мокрым от пота волосам. Слезы текли по его щекам, капая на дешевое пальто отца. — Ты ни в чем не виноват. Это я дурак. Мы сейчас поедем в больницу. В лучшую клинику. Я всё исправлю. Слышишь? Я верну квартиру. Я продам бизнес к чертям, но верну твой дом.
Виктор Петрович слабо сжал руку сына. Его взгляд на секунду прояснился.
— Не надо… бизнес… Это твое детище… А квартира… это просто стены… Главное, что ты… приехал.
Вдруг тело отца напряглось, выгнулось дугой. Он судорожно вздохнул и затих. Рука в ладони Максима обмякла.
— Папа? — Максим затряс его. — Папа!! Дыши! Папа, нет!
— Пульс! — крикнула Лена, бросая телефон. Она подскочила к ним, профессиональным движением прижала пальцы к сонной артерии свекра. — Нет пульса. Макс, качай! Я делаю вдох, ты качаешь! Быстро!
Максим разорвал рубашку на груди отца. Пуговицы брызнули в разные стороны, застучали по голому полу. Он сцепил руки в замок и начал давить на грудную клетку, отсчитывая ритм, как учили когда-то на курсах, про которые он думал, что они никогда не пригодятся.
Раз, два, три, четыре…
— Давай, папа, давай! — кричал он в такт нажатиям. — Не смей уходить! Не смей оставлять меня с этим! Ты не имеешь права!
Вдох. Лена выдохнула воздух в рот старика. Грудь поднялась и опала.
Раз, два, три…
Где-то вдалеке, прорываясь сквозь шум дождя, завыла сирена. Но для Максима мир сузился до размеров этой грязной, пустой комнаты, до серого лица самого родного человека и до страшной мысли: «Я опоздал. Я убил его своей гордыней».
Реальность вернулась к Максиму вспышками синего света и воем сирены, от которого закладывало уши. Врачи скорой помощи — двое уставших мужчин в синих комбинезонах — работали четко и безэмоционально, словно чинили сложный механизм, а не спасали человека.
— Разряд! Еще разряд! Есть ритм. Слабый, но есть. Грузим!
Максим помнил дорогу до больницы смутно. Он сидел в машине скорой, держась за поручень, и смотрел на подпрыгивающую на ухабах капельницу. Лицо отца было скрыто кислородной маской, грудь ходила ходуном от искусственного дыхания. Лена ехала следом на своей машине, пробиваясь сквозь поток.
В приемном покое их разделили. Отца увезли за белые распашные двери с надписью «Реанимация», а Максима оставили в холодном коридоре, пахнущем хлоркой и безнадежностью.
Он сполз по стене на пластиковый стул. Руки были черными от грязи той квартиры в Бирюлево, рубашка разорвана, на дорогих брюках — пятна уличной слякоти. Мимо проходили люди — врачи с папками, медсестры с лотками, плачущие родственники — но Максим был словно под стеклянным куполом.
В голове крутилась одна и та же картина: отец, жарящий картошку. Отец, которого он, Максим, успешный бизнесмен и «хозяин жизни», выгнал в ночь умирать в нищете, пока сам пользовался его миллионами.
— Макс. — Лена опустилась рядом, протягивая ему стаканчик с горячим кофе из автомата. — Выпей. Тебе надо.
Он взял стакан, обжигая пальцы.
— Если он умрет, Лена, я не смогу жить. Я серьезно. Как я буду смотреть в зеркало? Как я буду объяснять мальчишкам, куда делся дедушка? Скажу, что папа обменял его жизнь на погашение кассового разрыва?
— Прекрати, — жестко сказала жена. — Самоедством ты ему не поможешь. Сейчас ты должен быть сильным. Виктор Петрович — боец. Он вытянул тебя в девяностые, он вытянет и себя сейчас.
В кармане Максима завибрировал телефон. Это был его заместитель, Артем.
— Максим Викторович, китайцы требуют подтверждения транзакции до утра, иначе сделка срывается. Там штрафные санкции будут просто космические, мы…
— Артем, — перебил Максим. Голос его был тихим, но в нем звучало что-то такое, от чего заместитель на том конце провода поперхнулся. — Пошли их к черту.
— Простите? — не понял Артем. — Кого? Партнеров?
— Всех. Китайцев, банк, инвесторов. Перенеси встречу на неделю. Если не согласятся — расторгай договор. Мне плевать. У меня отец в реанимации.
Он нажал «отбой» и выключил телефон. Впервые за десять лет Максим почувствовал странное облегчение. Гонка, в которой он бежал, боясь остановиться, вдруг потеряла смысл. Все эти цифры, графики, квартальные отчеты — всё это казалось таким мелким по сравнению с одним ударом сердца старого человека за стеной.
Прошло трое суток. Трое суток ада, состоящего из коротких разговоров с реаниматологом («Состояние стабильно тяжелое, динамики нет»), бессонных ночей на неудобных стульях и литров мерзкого кофе.
На четвертое утро к ним вышел врач — высокий, сутулый мужчина с красными от недосыпа глазами.
— Родственники Смирнова?
Максим и Лена вскочили одновременно.
— Что с ним?
Врач снял очки и протер их краем халата. Эта пауза показалась Максиму вечностью.
— Пришел в себя. Дышит сам. Кризис миновал. Но сердце очень слабое, потребуется долгая реабилитация и, возможно, операция в будущем. К нему можно на пять минут. Только без слез и истерик. Ему нужен покой.
Максим вошел в палату на ватных ногах. В комнате пищали мониторы. Виктор Петрович лежал на высокой кровати, опутанный проводами. Он казался маленьким и хрупким, словно высохшим. Но когда Максим подошел ближе, отец открыл глаза.
Взгляд был ясным. И в нем не было упрека.
— Пап… — Максим упал на колени перед кроватью, уткнувшись лицом в край одеяла. Плечи его тряслись. — Прости меня. Господи, папа, прости меня, дурака.
Тяжелая рука легла ему на голову. Слабые пальцы чуть сжали волосы.
— Ну что ты, сынок… — голос отца шелестел, как сухая листва. — Все живы. Все хорошо. Как там… картошка? Не сгорела?
Максим поднял заплаканное лицо и истерически хохотнул.
— Сгорела, пап. К чертям сгорела. Вместе с моей глупостью.
— А бизнес? — тревожно спросил Виктор Петрович. — Деньги дошли? Ты не обанкротился?
Максим взял его руку и прижал к своей щеке.
— Плевать на бизнес. Я все переиграл. Мы выкрутимся. Но, папа, послушай меня внимательно. Больше никаких жертв. Никаких тайных продаж квартир. Ты слышишь? Ты никогда, слышишь, никогда больше не будешь жить в Бирюлево или где-то еще.
— Но мне негде… — начал было отец.
— Замолчи, — мягко перебил Максим. — У тебя есть дом. И это не обсуждается.
Прошло полгода.
Ранняя осень раскрасила подмосковный лес в золото и багрянец. Большой загородный дом из клееного бруса пах нагретой на солнце сосной. На просторной террасе, выходящей в сад, стоял большой обеденный стол.
Максим вышел на террасу с подносом, на котором дымилась огромная супница. Он изменился за эти месяцы. Исчезла нервная суетливость, взгляд стал спокойнее, а в волосах прибавилось седины, но она ему шла. Бизнес пришлось «ужать», отказаться от рискованных международных проектов, но зато теперь у него были выходные. Настоящие выходные.
— Лена, мальчики! Обед! — крикнул он.
Из сада прибежали близнецы, чумазые и счастливые. Следом поднялась Лена, неся миску со свежими овощами с собственной грядки — её новое увлечение.
— А дедушка где? — спросил Пашка, хватая кусок хлеба.
— Я здесь, внучек, иду, — раздался голос из глубины дома.
Виктор Петрович вышел на террасу. Он опирался на трость, но выглядел бодрым. На нем была новая, с иголочки, рубашка и удобный вязаный кардиган. Он похудел после больницы, но в глазах снова появился тот самый живой огонек.
Ту квартиру в небоскребе Максим продал. Не мог он там больше находиться. Слишком холодными были те стены, слишком много плохих воспоминаний они хранили. Денег с продажи элитной недвижимости хватило, чтобы купить этот дом, закрыть остатки долгов и даже отложить немного на будущее.
Теперь у Виктора Петровича было целое крыло на первом этаже — с собственной ванной, библиотекой, куда перевезли все его книги и журналы, и выходом в сад.
Отец сел во главе стола. Максим разлил по тарелкам борщ — густой, наваристый, по рецепту матери.
— Ну, — сказал Виктор Петрович, оглядывая семью. — Запах отличный. Максим, ты чеснок добавил в конце, как я учил?
— Конечно, пап. И пампушки в духовке.
Отец зачерпнул ложкой, попробовал, прищурился.
— Неплохо. Очень неплохо. Но, — он хитро улыбнулся, глядя на сына поверх очков, — мне кажется, на кухне ты все еще не главный. Вот дай мне пару недель, я оклемаюсь окончательно и покажу вам, как делать настоящий плов. А то на вашем мангале только сосиски жарить.
Все рассмеялись. Лена накрыла руку мужа своей ладонью и сжала её. Максим посмотрел на отца, на детей, на золотой лес за окном.
— Пап, — сказал он вдруг серьезно.
— А?
— У вас, Виктор Петрович, своя кухня есть. Вот там и командуйте. В своем крыле. А здесь, — Максим подмигнул, — территория общая.
Отец замер с ложкой в руке, вспомнив ту страшную фразу полгода назад. Но потом увидел улыбку сына — теплую, полную любви и раскаяния.
— Договорились, сынок, — кивнул он, и глаза его подозрительно заблестели. — Своя так своя. Главное, что адрес у нас теперь один.
Солнце заливало террасу теплым светом, стирая тени прошлого. Они просто сидели и ели борщ, и впервые за много лет Максим чувствовал, что он действительно дома. Там, где не нужно казаться успешнее, чем ты есть, и где тебе всегда пожарят картошку, даже если ты ведешь себя как последний идиот. Потому что это и есть семья.
