Тридцать первого декабря две тысячи двадцать пятого года. День, когда воздух в городе звенит от предвкушения, а в квартирах пахнет лаком для волос и дорогими духами.
Аня сидела на краешке кровати, глядя на экран телефона. На дисплее сияло электронное приглашение: «Новогодний бал корпорации "Аврора". Дресс-код: Black Tie. Сияйте!».
Сиять хотелось. Очень. Ане было двадцать три, она всего полгода работала младшим дизайнером в крупном рекламном агентстве, и этот вечер должен был стать её дебютом в высшем свете. Там будут все: креативный директор, партнеры, важные клиенты.
Проблема была одна, но фатальная. Аня перевела взгляд с телефона на открытый шкаф.
Там было пусто. В смысле, вещи были — любимые джинсы, три толстовки, офисные рубашки и одно летнее платье в цветочек. Но ничего, что подходило бы под определение «Black Tie».
Баланс на карте показывал гордые триста рублей. Вся зарплата и премия ушли на погашение кредита за обучение и помощь родителям с ремонтом дачи.
— Ну и ладно, — прошептав Аня, чувствуя, как предательски щиплет в носу. — Скажу, что заболела. Посижу с котом, поем мандарины. Подумаешь, бал.
В комнату заглянула мама. Елена Сергеевна, женщина уютная и проницательная, сразу считала настроение дочери.
— Ты чего такая кислая, Нюта? До выхода четыре часа. Почему не собираешься?
— Я не иду, мам.
— Это еще почему?
— Потому что идти мне не в чем. Не в джинсах же я туда попрусь, как подросток. А на новое платье денег нет.
Мама хмыкнула, зашла в комнату и загадочно улыбнулась.
— Денег нет, говоришь? А вкус есть?
— Мам, не начинай.
— Сиди тут, — скомандовала Елена Сергеевна и исчезла в недрах кладовки.
Аня слышала, как там что-то шуршит, падает и гремит. Через минуту мама вернулась, неся в руках плотный, застегнутый на молнию чехол для одежды. От чехла пахло чем-то неуловимо старым — смесью сухой лаванды и времени.
— Вот, — мама торжественно положила чехол на кровать. — Моя «тяжелая артиллерия». Девяносто пятый год. Я в нем с твоим папой познакомилась.
Аня скептически подняла бровь.
— Мам, девяносто пятый? Это же палеолит.
— Открывай.
Аня потянула «собачку» вниз. Молния с хрустом разошлась.
Внутри лежало Оно.
Платье.
Оно было из тяжелого, плотного, невероятно глубокого изумрудного бархата. Ткань выглядела живой: она переливалась под светом люстры, как драгоценный камень.
Но фасон...
Аня едва сдержала стон. Это была квинтэссенция моды девяностых. Огромные подплечники, делающие фигуру похожей на шкаф. Странные рукава-фонарики. И длина — ни то ни сё, до середины икры.
— Мам, это... — Аня подбирала слова, чтобы не обидеть. — Это очень винтажно. Но я буду выглядеть в этом как герой боевика со Шварценеггером. Плечи шире, чем у охранника на входе.
— Плечи — это ерунда, — отмахнулась мама. — Ты на ткань посмотри! Это немецкий бархат, Анют. Такого сейчас днем с огнем не сыщешь. В масс-маркете одна синтетика скрипучая, а тут — вещь!
Аня провела рукой по ткани. Бархат был мягким, прохладным и плотным. Он струился под пальцами. Качество действительно было запредельным.
Она сунула руку в карман (у платья были карманы!) и нащупала там что-то бумажное. Достала.
Это был старый, пожелтевший билетик. «ДК Железнодорожников. Дискотека. 25 декабря 1995 года».
Аня посмотрела на маму. Глаза Елены Сергеевны светились такой теплой ностальгией, что у Ани перехватило дыхание. Мама была счастлива в этом платье. Она танцевала, влюблялась, жила. Эта вещь была заряжена удачей.
— А знаешь что? — вдруг сказала Аня, и в её глазах загорелся тот самый огонек, за который её и взяли в дизайнеры. — Тащи ножницы. И швейную машинку. Мы будем творить историю.
Времени было в обрез. Аня включила на планшете ролик модного блогера по апсайклингу, разложила платье на столе и безжалостно, но уверенно взяла в руки ножницы.
Хрусть.
Огромные поролоновые плечи, символ эпохи, полетели в мусорную корзину.
Хрусть.
Рукава-фонарики были безжалостно ампутированы. Теперь это был строгий сарафан на широких бретелях.
Мама сидела рядом, подавала булавки и с тревогой смотрела, как дочь кромсает её реликвию.
— Не бойся, мам, — бормотала Аня, зажав булавку в зубах. — Сейчас мы уберем этот «бабушкин сундук». Сделаем вырез глубже. Вот так... Каре. Это сейчас тренд. А длину уберем до макси. Нет, сделаем высокий разрез.
Машинка застрочила, как пулемет. Аня чувствовала ткань. Бархат был капризным, он скользил, но она справлялась. Ей нравилось это ощущение — давать вторую жизнь вещи, которая тридцать лет спала в темноте.
Она чувствовала себя скульптором. Отрезала лишнее, чтобы освободить красоту.
Из остатков ткани она быстро сшила широкий чокер на шею — последний писк моды.
18:00.
Последний стежок. Аня откусила нитку и встряхнула платье.
Оно изменилось до неузнаваемости. Исчезла нелепость девяностых. Остался только благородный, тяжелый изумруд, лаконичный силуэт и дерзкий разрез от бедра.
— Ну, примеряй, — выдохнула мама.
Аня нырнула в бархатную прохладу. Платье село идеально, словно обняло её. Оно было тяжелым, и эта тяжесть придавала осанке королевскую стать.
Аня подошла к зеркалу.
На неё смотрела не студентка, пытающаяся сэкономить. На неё смотрела голливудская дива. Темный изумруд оттенял бледную кожу и рыжие волосы.
— Боже мой... — прошептала мама, прижав руки к щекам. — Нюта... Ты прекрасна.