Ей снилось лето.
Странное, невозможное лето посреди зимы.
Оля стояла на веранде старой бабушкиной дачи. Сквозь тюлевые занавески били косые лучи солнца, в которых танцевали золотые пылинки. Пахло нагретым деревом, укропом и... ванилью. Тем самым запахом.
За столом, покрытым клеенкой с вишенками, сидела бабушка.
Живая. Настоящая.
На ней был тот самый любимый ситцевый передник в красный горошек, а седые волосы были аккуратно уложены в пучок. Её руки, мягкие, морщинистые, привычно перебирали ягоды в миске.
Оля во сне знала, что бабушки больше нет, но страха не было. Было только щемящее чувство нежности и покоя.
— Ба? — позвала Оля. Голос был тонким, как в детстве.
Бабушка подняла голову. Её глаза, голубые и лучистые, смеялись.
— Что, Олюшка? Устала? Наплакалась?
Оля кивнула, шмыгая носом.
— Не получаются пряники, ба. Я всё делала как ты писала. Мука, сахар, сода... Они каменные. Невкусные. Я, наверное, руки не оттуда имею.
Бабушка покачала головой и ласково погрозила пальцем. Этот жест был таким родным, что сердце замерло.
— Глупенькая ты, — голос бабушки звучал мягко, как журчание ручья. — В тетрадке-то я писала для всех. А для своих — другое дело. Ты что туда положила? Маргарин?
— Ну да, в рецепте же написано...
— Ой, написано! — бабушка махнула рукой. — Времена были тяжелые, вот и писали маргарин. А ты маслица положи, сливочного, жирного. Не жалей. И главное — Оля, ты же забыла душу добавить!
— Какую душу?
Бабушка встала, подошла к Оле и взяла её лицо в свои теплые ладони. Оля почувствовала запах её крема и старых духов «Красная Москва» — запах, который она думала, что забыла навсегда.
— Мед, деточка. Ложку гречишного меда для цвета и тягучести. И апельсин. Цедру одного оранжевого апельсина. Без радости тесто не дышит, Оля. Апельсин — это радость. Мед — это тепло. А ты слезами всё тесто заквасила. Кто ж на слезах печет? Печь надо, когда сердце поет. Ну, иди. Иди, у тебя мало времени.
Бабушка поцеловала её в лоб. Поцелуй был горячим, как солнечный зайчик.
— С Новым годом, внученька.
Оля дернулась и открыла глаза.
Она села на диване, жадно хватая ртом воздух. Сердце колотилось как бешеное.
В кухне было темно, только мигали огоньки гирлянды на окне. На часах светились цифры: 22:00.
Она проспала почти час. Муж с детьми скоро вернутся. Пряников нет. Праздник на грани срыва.
Но странное дело — в воздухе, перебивая запах гари, висел тонкий, едва уловимый аромат. Запах бабушкиных духов. И еще чего-то цитрусового.
Оля провела рукой по лбу. Кожа там, где во сне её поцеловала бабушка, горела приятным теплом.
— Масло, мед и апельсин... — прошептала Оля.
Это было безумие. Начинать четвертую партию за два часа до курантов? Когда сил нет и руки трясутся?
Но внутри, в самом солнечном сплетении, вдруг зажегся огонек. Тот самый, который она искала два года.
Она вскочила с дивана. Включила яркий свет.
Подбежала к холодильнику.
«Пожалуйста, пусть там будет».
Она распахнула дверцу. На нижней полке, в корзине с фруктами, сиротливо лежал один-единственный апельсин. Яркий, толстокожий, солнечный. А на дверце стояла банка с остатками гречишного меда, которую муж купил на ярмарке еще осенью.
— Спасибо, ба, — Оля улыбнулась в потолок.
Работа закипела.
Она не смотрела в тетрадь. Руки сами вспомнили движения.
Вместо жесткого маргарина она бросила в миску пачку хорошего сливочного масла. Растопила мед — он потек янтарной лавой, наполняя кухню сладким духом.
Натерла цедру. Апельсиновый дух ударил в нос, смешался с медом, и Оля вдруг почувствовала, как с души спадает тяжелый камень. Ей стало легко. Ей захотелось напевать.
Она месила тесто, и оно было другим. Совсем другим.
Под её пальцами оно оживало. Оно было теплым, эластичным, податливым, словно живое существо, которое радо ласке. Оно не липло к рукам, а мягко пружинило. Оно было золотистым, в крапинку от цедры, и пахло так, что у Оли закружилась голова.
— Радость, — шептала Оля, вырезая формочкой звездочки и елочки. — Мы кладем сюда радость.
Она отправила противень в духовку.
Через десять минут по квартире поплыл Тот Самый Запах.
Не запах выпечки. Запах детства. Запах безопасности. Запах дома, где тебя любят больше всего на свете. Это пахло пряностями, уютом, сказкой и бабушкиными объятиями.
В прихожей хлопнула дверь.
— Мам, мы пришли! — закричал Мишка. — Ого! Чем это так вкусно пахнет?!
Муж, стряхивая снег с куртки, вошел в кухню и замер.
— Оль... Ты это сделала? Это же... как у Веры Ивановны. Один в один.
Оля открыла духовку. Пряники поднялись, стали пухлыми, золотисто-коричневыми, с глянцевой корочкой.
Она достала один, горячий, обжигающий пальцы. Разломила. Внутри он был пористым, мягким, дышащим.
Она откусила кусочек.
Медовая сладость, сливочная нежность и яркая, праздничная нота апельсина. Вкус вернулся. Магия сработала.
— Мойте руки! — скомандовала Оля, смеясь и смахивая слезы счастья, но теперь это были совсем другие слезы. — Будем пить чай.
23:55.
Стол накрыт. Свечи горят. В центре стола, в красивой корзинке, горкой лежат золотистые пряники, присыпанные сахарной пудрой, словно снегом.
Мишка и Соня уплетают их за обе щеки, перемазавшись в пудре.
— Вкусно! Мама, это самые вкусные печеньки в мире! — с набитым ртом объявляет сын.
Оля сидит, обнимая мужа, и смотрит на свою семью.
Президент по телевизору начинает речь.
Оля поворачивает голову к темному окну, в котором отражается их уютная кухня, елка и счастливые лица детей.
И на секунду, всего на одно мгновение, ей кажется, что в отражении, там, в морозной темноте, она видит знакомый силуэт в переднике в горошек. Бабушка улыбается и подмигивает ей, словно говоря: «Я же говорила, получится».
Бьют куранты.
— С Новым годом! — кричат дети.
Оля закрывает глаза и загадывает желание. Хотя, зачем загадывать? Главное у неё уже есть.
Любимые не уходят. Они остаются с нами. В старых тетрадках, в запахе апельсиновой цедры, в теплых снах и в умении передать любовь через обычное сдобное тесто.
Пока мы помним их рецепты — они живы. А пока мы добавляем в жизнь радость — чудеса неизбежны.