Дядя Паша при жизни был человеком тучным, грузным и невероятно прожорливым. Ел он всегда так, словно боялся, что еду отнимут: торопливо, шумно, глотая куски не жуя. Родня морщилась, но молчала — человек он был небедный, многим помогал деньгами, так что его гастрономическую невоздержанность терпели.
Умер он некрасиво, но закономерно — подавился огромным куском шашлыка на собственной даче. Сердце не выдержало натуги.
Я приехал на похороны в поселок уже затемно. Гроб стоял в большой комнате деревенского дома, на двух табуретках. Вокруг — еловый лапник на полу, зеркала завешаны простынями, запах ладана и корвалола.
В доме остались только самые близкие: тетка Нина (вдова), я и сосед дядя Миша, который помогал с организацией.
Гроб на ночь накрыли крышкой, но не заколачивали. Дядя Паша был крупным, тучным, и процесс разложения, несмотря на холод в доме, мог пойти быстро — запах нужно было сдерживать.
Тетка Нина, выплакавшая все глаза, ушла спать в боковушку. Дядя Миша, хлопнув стопку водки «за упокой», мгновенно захрапел на диване в кухне.
А мне выпало дежурить. Сидеть у гроба — старая традиция. Вроде как, чтобы свечи не погасли и чтобы покойнику не было одиноко в последнюю ночь в родных стенах.
Я сидел в кресле в углу комнаты, листал ленту в телефоне.
Тишина стояла плотная, ватная. Только ходики на стене тикали: так-так, так-так. Да пламя толстой церковной свечи в изголовье гроба потрескивало, отбрасывая на стены пляшущие тени.
Крышка гроба, обитая бордовым бархатом, возвышалась посреди комнаты мрачным холмом.
Было около двух часов ночи, когда я это услышал.
Чввяк.
Звук был тихим, влажным.
Я оторвался от экрана. Прислушался.
Тишина. Только ветер за окном шумит в голых ветвях яблони.
«Показалось, — подумал я. — Доски пола рассыхаются. Или мышь».
Я вернулся к чтению.
Прошло минут пять.
Чвям... Хлюп.
Теперь я услышал отчетливо.
Звук шел не из-под пола. И не с улицы.
Он шел из центра комнаты.
У меня по спине пробежал холодок. Это был звук, который ни с чем не спутаешь. Звук человека, который ест что-то очень сочное, мягкое и липкое. И делает это с жадностью, причмокивая.
Я медленно поднял глаза на гроб.
Крышка лежала ровно. Никакого движения.
— Дядя Миша? — тихо позвал я, надеясь, что сосед проснулся и зашел с бутербродом.
Но с кухни доносился только мощный, раскатистый храп.
В комнате я был один. Я и дядя Паша под крышкой.
Чвяк. Чвяк. Чвяк.
Звук стал ритмичным.
Словно кто-то жевал, не закрывая рта. Влажное шлепанье губ, перекатывание куска во рту.
Я встал. Ноги стали ватными.
Подошел ближе, стараясь не скрипеть половицами.
Звук доносился изнутри. Из-под бордовой крышки.
Сердце заколотилось где-то в горле.
Что там может происходить? Выходят газы? Тело оседает?
Но это было именно чавканье. Настойчивое, утробное, голодное.
— Ммм... — донеслось из гроба. Глухое, довольное мычание.
Я отшатнулся, задев плечом сервант. Посуда звякнула.
Чавканье на секунду прекратилось.
В наступившей тишине я услышал тяжелый, сиплый звук. Не дыхание — покойники не дышат. Это был звук всасывания воздуха в мертвую гортань.
А потом крышка гроба... шевельнулась.
Едва заметно. Она подпрыгнула на миллиметр, словно кто-то толкнул её изнутри локтем, устраиваясь поудобнее.
И снова:
Хрусть. Чвяк.
На этот раз к звуку жевания добавился хруст. Тонкий, сухой треск, похожий на то, как ломают куриные хрящики.
Меня накрыл панический ужас. Логика кричала: «Беги!». Но иррациональная надежда шептала: «Проверь, вдруг он живой? Вдруг летаргический сон?»
Если он живой и ест... то что он ест?
В гробу ничего нет. Ни хлеба, ни воды. Только тело.
Я схватил со стола тяжелый медный подсвечник. Просто чтобы было оружие.
Подошел к гробу вплотную.
Оттуда пахло.
Не ладаном. И не сладковатым тленом.
Пахло сырым мясом. Тяжелый, металлический дух.
Я протянул дрожащую руку к краю крышки. Пальцы коснулись бархата.
— Дядя Паша? — прошептал я.
Чавканье прекратилось мгновенно.
Гробовая тишина.
Я решился.
Резко толкнул крышку вбок, сдвигая её.
Крышка тяжелая, она поехала, открывая верхнюю часть гроба. Свет свечи упал внутрь.
Я заглянул.
И едва сдержал рвотный позыв.
Дядя Паша лежал там. Он был мертв. Глаза закрыты, лицо восковое, с синюшным отливом.
Но его поза...
Его руки не были сложены на груди с крестом, как положено.
Правая рука была поднесена ко рту.
Кисть была... обглодана.
От большого и указательного пальцев остались только белые костяшки, торчащие из черно-красного месива. Кожа и мясо были содраны, размочалены. Кровь не текла ручьем — сердце не билось, — но густая, черная сукровица, похожая на деготь, обильно смазывала ему подбородок и шею.
Рот покойника был вымазан в этой черной жиже. Между зубов застрял лоскут собственной кожи.
Челюсть была приоткрыта.
И в этот момент, пока я стоял в оцепенении, он открыл глаза.
Глаза были мутными, затянутыми бельмом. Они смотрели в никуда, сквозь меня.
Но челюсть дернулась.
Клац.
Он попытался укусить собственную руку снова. Прямо при мне.
Это был не разум. Это был чудовищный, посмертный голод. Тело, лишенное души, продолжало выполнять единственную функцию, которую любило при жизни — потреблять.
Оно жрало само себя, потому что больше ничего не было.
Я попятился.
— Господи... — выдохнул я.
Мертвец услышал.
Он медленно повернул голову в мою сторону. Шея хрустнула, как сухая ветка.
Он увидел меня.
Его раздутый, черный язык облизнул губы.
— Мааа-ло... — проскрипел он. Голос шел не из горла, а прямо из живота, бурлящий и низкий.
Он начал приподниматься.
Неловко, рывками, упираясь локтями в подушку.
Он хотел добавки. Свежего.
Я не стал ждать.
Я бросил подсвечник на пол и пулей вылетел из комнаты в коридор.
С силой захлопнул дверь в зал.
На двери была старая, мощная щеколда — накидной крючок. Я накинул его дрожащими руками.
Внутри раздался глухой удар. Тело выпало из гроба.
Потом — шорох. Кто-то тяжелый полз по полу, цепляясь ногтями за доски.
Бум!
Удар в дверь. Крючок звякнул, но выдержал.
— Открооой... — провыло из-за двери. — Покорми дядю...
И снова этот звук.
Чвяк. Чвяк.
Он продолжал есть. Он полз к двери и ел себя на ходу, не в силах остановиться.
Я влетел на кухню, растолкал пьяного дядю Мишу.
— Вставай! Там... там чертовщина!
Миша продрал глаза, ничего не понимая.
— Чего орешь?
— На улицу! Быстро! Тетку буди!
Мы вывели сонную тетку Нину, которая плакала и не понимала, почему мы тащим её на мороз в одних тапочках.
Я не дал им зайти в зал. Я соврал. Сказал, что уронил свечу, начался пожар, дым. Что заходить нельзя, опасно.
Мы сели в мою машину и отъехали от дома.
Я сидел за рулем, меня трясло крупной дрожью. Я смотрел на темные окна дома.
Пожара не было. Свеча, видимо, погасла, когда упала.
Но мне казалось, что в окне зала я вижу силуэт.
Грузный, огромный. Он стоял, прижавшись лицом к стеклу, и жевал.
Утром приехали санитары из морга и участковый — я вызвал их, сказав, что в доме погром, возможно, кто-то залез.
Я не пошел внутрь. Стоял у калитки.
Санитары вышли бледные. Один сразу закурил, хотя руки у него ходуном ходили.
— Что там? — спросил дядя Миша.
— Крысы, — коротко бросил санитар, глядя в сторону. — Крупные крысы. Опрокинули гроб, объели тело. Бывает.
Он соврал. И мы оба это знали.
Никакие крысы не смогут опрокинуть стокилограммовое тело вместе с гробом. И крысы не ломятся в закрытую на щеколду дверь так, что на дереве остаются вмятины изнутри.
Гроб вынесли уже заколоченным. Сразу.
Хоронили не открывая.
Я на поминки не остался. Уехал в город в тот же день.
Тетка Нина звонила потом, обижалась. Говорила, что я странный, что выдумал пожар. Что дядя Паша был святым человеком.
Я не спорил.
Просто я теперь не ем мясо.
Вообще никакое.
Особенно с костями.
Стоит мне услышать, как кто-то рядом обгладывает куриную ножку или ребрышко, как в ушах снова стоит тот звук.
Тихий, влажный, ночной звук в пустой комнате.
Чвяк... Хлюп...
И я понимаю: голод — это единственное, что остается от нас после смерти.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #мистика #деревенскиебайки #реальныеистории