В морг мы не успели.
Умер дядя Витя не вовремя — тридцатого декабря. В районной больнице патологоанатом уже ушел на каникулы, санитары развели руками: «Холодильники переполнены, праздники, везите домой. Третьего числа справку дадим, тогда и закопаете».
Делать нечего. Забрали.
Зима в том году была лютая. Пока везли тело в открытом кузове «Газели» до поселка, дядя Витя промерз до звона. Он стал твердым, как гранитный монумент. Тяжелый, ледяной, неподъемный.
Дом у дядьки был старый, с огромной кирпичной печью посередине.
Мы занесли тело. Гроб ставить было не на что, поэтому положили дядю Витю прямо на большой обеденный стол, застеленный новой клеенкой.
Мать суетилась, плакала.
— Ой, ледяной какой, иней на ресницах! — причитала она, трогая его лоб. — Надо печь растопить посильнее. Негоже покойнику в холоде лежать, душа замерзнет.
Я пытался спорить.
— Мам, нельзя греть. Потечет он. Запах пойдет. Ему холод нужен.
— Цыц! — шикнула она. — В доме должно быть тепло. Люди придут прощаться. Не в морозилке же сидеть.
Она набила топку березовыми дровами под завязку. Заслонку открыла.
Через час в доме стало жарко. Душно. Воздух сгустился, стал плотным и сладковатым.
Вечером мать с теткой ушли к соседям договариваться насчет поминок.
Я остался «на карауле».
Я сидел в кресле в углу, листал новости в телефоне. В комнате стояла тишина, нарушаемая только гудением печи и треском дров.
Было очень жарко. Я снял свитер, остался в футболке, но пот все равно тек по спине. Термометр на стене показывал плюс тридцать два.
Около полуночи я услышал звук.
Кап.
Я оторвался от экрана.
Звук повторился.
Кап. Кап.
Я подошел к столу.
С дяди Вити текло. Ледяная корка, которой он покрылся в кузове, начала стремительно таять в этой душегубке. Вода стекала с его пиджака, с волос, с носа, и падала на клеенку, а оттуда — на пол.
Под столом уже набежала лужица.
Лицо покойника изменилось. Когда привезли, оно было сине-белым, спокойным. Сейчас, в жаре, оно налилось пугающим, багровым румянцем. Кожа заблестела от конденсата, словно он вспотел.
Казалось, ему жарко.
Я вернулся в кресло, стараясь не смотреть на стол.
Прошло еще полчаса.
Крр-рак...
Звук был сухим, резким. Как будто ломают ветку.
Я вздрогнул.
Дядя Витя пошевелился.
Его правая рука, лежавшая на груди, дернулась. Пальцы, скрюченные трупным окоченением, вдруг распрямились с хрустом суставов. Рука соскользнула с груди и с глухим стуком упала на стол.
«Это нормально, — сказал я себе, чувствуя, как сердце бьется в горле. — Тепловое расширение. Мышцы оттаивают, расслабляются. Физика. Никакой мистики».
Я встал, чтобы вернуть руку на место. Негоже покойнику лежать как попало.
Подошел. Коснулся его ладони.
Она была влажной. И... теплой.
Не живой теплоты, а той, которую дает перегретое мясо. Противной, липкой теплоты.
Я попытался согнуть его руку. Мышцы под пиджаком были твердыми, напряженными, как стальные тросы.
И тут его грудь дернулась.
Ххх-ыыы...
Из полуоткрытого рта вырвался сиплый, долгий стон.
Я отпрыгнул к стене, опрокинув стул.
Воздух. Это просто выходит воздух из легких. При нагревании газы расширяются.
Но глаза...
Веки дяди Вити, прихваченные инеем, оттаяли. И медленно, рывками, поползли вверх.
Он открыл глаза.
Мутные, подернутые белесой пленкой, они смотрели в потолок.
А потом зрачки дрогнули.
Это не могло быть физикой.
Все тело покойника напряглось, выгнувшись дугой. Стол под ним жалобно заскрипел.
Он начал подниматься.
Не плавно, как в кино.
Нет. Он двигался рывками, как сломанный механизм.
Голова дернулась вперед. Плечи оторвались от стола.
Он сел.
Резко, с хрустом позвонков, он сел на столе.
Его глаза бессмысленно шарили по комнате. Челюсть отвисла.
— Дядя Витя... — прошептал я, вжимаясь в обои.
Он не смотрел на меня. Он смотрел на свой живот.
Дядю вскрывали в морге. От горла до паха шел грубый разрез, зашитый толстыми черными нитками через край.
Рубашка на животе натянулась.
Покойник поднял руки. Его движения были дергаными, несогласованными.
Он вцепился скрюченными пальцами в края своей рубашки.
Ррр-рась!
Пуговицы брызнули в разные стороны.
Он разорвал рубашку на груди, обнажив жуткий, багровый шов.
— Жжжже-ет... — прошипел он. Голос был булькающим, мокрым. — Печ-чет...
Ему было больно.
Мертвые нервные окончания, разбуженные теплом, посылали в мозг фантомные сигналы. Ему казалось, что нитки, стягивающие плоть, жгут его огнем.
Он вонзил пальцы в шов.
Черные ногти подцепили грубую нить.
ТИНЬК.
Звук лопнувшей нитки в тишине прозвучал как струна.
Шов разошелся на сантиметр.
— Не надо! — заорал я. — Дядя Витя, не трогай!
Он не слышал. Он был в аду собственного тела.
Он начал рвать.
Хрусть. Тиньк. Чвяк.
Он выдирал нитки из собственного мяса. С остервенением. С животным мычанием.
Края раны расходились. Оттуда, из черной глубины брюшины, пахнуло таким смрадом, что у меня потемнело в глазах. Смесь формалина, гнили и застойной крови.
— Выыы-тащи... — выл он, погружая руки внутрь себя. — Жжже-ле-зо...
Я понял: мне нужно бежать.
Дверь была за его спиной. Стол перекрывал путь к выходу.
Я бросился к окну.
Оно было старым, заклеенным на зиму, забитым гвоздями. Я начал дергать шпингалеты.
Позади раздался грохот.
Дядя Витя попытался встать со стола. Но мертвые ноги не держали.
Он рухнул на пол. Тяжело, как мешок с цементом. Прямо поперек прохода.
Он пополз.
Он полз ко мне, оставляя на крашеных досках мокрый, бурый след.
Его руки были перепачканы в слизи. Его живот был разверст.
— Помо-гии... — хрипел он. — Убери это...
Он не хотел меня убивать. Он хотел помощи. Но в своем безумии он мог меня просто раздавить.
Его рука, холодная и липкая, схватила меня за лодыжку. Хватка была железной. Мертвое сжатие.
Я закричал.
Ударил его второй ногой по лицу. Раз, другой.
Каблук ботинка вминался в мягкую, податливую плоть, как в глину. Нос свернулся набок, но он не отпускал.
— Жарко! — ревел он. — Выключи!
Я схватил с подоконника тяжелый глиняный горшок с геранью.
И с размаху обрушил его на голову покойника.
Черепок разлетелся. Земля засыпала его лицо.
Хватка ослабла на секунду.
Этого хватило. Я вырвал ногу, оставив ботинок в его руке.
Вскочил на подоконник.
Ударил плечом в раму. Стекло, проклеенное бумагой, не разбилось, а вылетело целиком, вместе с гнилой деревяшкой.
Я вывалился в сугроб.
В темноту, в мороз минус тридцать.
Я бежал к соседям босиком по одной ноге, не чувствуя холода.
Орала собака.
Я колотил в соседскую дверь, пока мне не открыли.
Когда мужики с ломами пришли в наш дом, там было тихо.
Дядя Витя лежал на полу у разбитого окна.
Мертвый. Неподвижный.
Он «успокоился», как только попал в холод. Ледяной воздух, хлынувший в комнату, остудил его пыл.
Он лежал, свернувшись калачиком, прижимая руки к распоротому животу. Словно пытался закрыться.
Врачи потом сказали: «Посмертная газовая эмфизема, плюс температурный шок. Сокращение мышц. Бывает».
Сказали, что он не оживал. Что это просто рефлексы.
Но я видел его глаза.
Там была боль.
Хоронили его в закрытом гробу. Мать плакала, что не дали попрощаться. А я стоял в стороне и дрожал. Не от холода.
Я переехал в город. Снимаю квартиру.
У меня есть странность, которую не понимают девушки.
Я никогда не включаю отопление. Даже зимой.
Я сплю под тремя одеялами, хожу в свитере, но батареи у меня всегда перекрыты. В моей квартире всегда холодно, как в склепе. Плюс пятнадцать, не больше.
Потому что я боюсь тепла.
Я боюсь, что если станет слишком жарко... что-то внутри меня может оттаять.
И начнет шевелиться.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #реальныеистории #медицинскиебайки #мистика