– Я не ушла, а подала на развод, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от напряжения.
Телефон прилип к уху, будто сам боялся упасть. Я стояла посреди съёмной однушки, в которой прожила ровно девять дней, и смотрела на коробки с вещами, которые так и не успела разобрать. На фоне слышался привычный гул голосов свекрови – она явно включила громкую связь, чтобы весь её подъезд знал, какая я неблагодарная.
– Девять дней, Людмила Петровна. Девять дней я живу отдельно. Это решение, которое я приняла после трёх лет попыток всё исправить.
– Исправить? – её голос сорвался на визг. – Ты думаешь, развод всё исправит? У Артёма кредиты на три миллиона! Три! Кто их будет платить, если не ты? Ты же работаешь, у тебя зарплата хорошая!
Я закрыла глаза. Три миллиона. Цифра, которую я услышала впервые только на прошлой неделе, когда открыла приложение банка и увидела, что половина счетов оформлена на меня как на со заёмщика. Артём молча добавил меня в договоры, пока я спала, пока готовила ужин, пока гладила его рубашки. Подписывал за меня электронной подписью, которую я когда-то дала ему «на всякий случай».
– Людмила Петровна, – я вдохнула поглубже, – я не знала про эти кредиты. Ни про один из них. Подписи под договорами – не мои.
На том конце провода повисла тишина. Та самая, которую я так хорошо помнила: свекровь всегда умела молчать так, что уши закладывало.
– Ты… что ты несёшь? – наконец выдохнула она. – Артём сказал, что вы вместе решили. Что ты сама просила помочь с машиной, с ремонтом, с отдыхом…
– С отдыхом? – я почти рассмеялась, но смех получился горький. – Мы ни разу не были в отпуске вместе за последние четыре года. А машина, которую он якобы «для семьи» купил, стоит под окнами его… знакомой.
Я не хотела произносить слово «любовница». Пока не хотела. Но оно уже висело в воздухе, тяжёлое и неизбежное.
– Ты всё выдумываешь! – закричала свекровь так громко, что я отодвинула телефон от уха. – Артём – хороший мальчик! Он бы никогда…
– Людмила Петровна, – перебила я, и голос мой стал неожиданно твёрдым, – я видела переписку. Видела переводы. Видела фотографии. Я не выдумываю.
Снова тишина. Потом шорох, будто она отошла от телефона, и приглушённый голос:
– Артём, иди сюда! Быстро!
Я представила, как он вваливается в квартиру матери в своих вечных мятых джинсах, с виноватым лицом и привычной улыбкой «сейчас всё уладим». Он всегда умел улаживать. Особенно когда улаживать приходилось мне.
– Катя? – раздался его голос, чуть хриплый, будто он только проснулся. – Катюша, ну что ты…
– Не надо «Катюша», – сказала я спокойно. – Объясни своей маме, почему я должна платить за твои кредиты.
– Это общие кредиты, – начал он привычно мягко. – Мы же семья…
– Были, – поправила я. – Были семь лет. А теперь я хочу, чтобы были отдельные счета, отдельные жизни и отдельные долги.
– Ты не можешь так просто взять и уйти! – снова влезла свекровь, выхватив трубку. – У вас ипотека! Квартира на вас двоих!
– Квартира куплена до брака, – напомнила я. – Мои родители дали деньги на первый взнос. И я готова отказаться от своей доли, лишь бы не видеть больше ни тебя, ни твоего сына.
– Ты неблагодарная! – взвизгнула она. – Мы тебя приняли как родную!
Я вспомнила, как «приняли». Как на свадьбе она громко спрашивала, почему я не в белом платье («всё-таки второй брак»), как каждый праздник перечисляла, сколько денег потратили на стол, как на родительском собрании в садике представлялась бабушкой «настоящей», а меня называла «мама Кати». Вспомнила и почувствовала, как внутри всё сжимается от усталости.
– Людмила Петровна, – сказала я тихо, – я ухожу не от вашего сына. Я ухожу от лжи. И если вы так переживаете за его кредиты – платите сами.
Я нажала отбой и долго стояла, глядя на чёрный экран телефона. Руки дрожали. Но внутри, впервые за очень долгое время, было тихо. Ни криков, ни упрёков, ни чувства вины.
Я открыла ноутбук, зашла в банковское приложение и начала подавать заявления на оспаривание договоров. Подпись не моя – значит, и долг не мой. Закон на моей стороне. Впервые за семь лет – на моей.
Телефон зазвонил снова. Номер свекрови. Я сбросила. Потом пришло сообщение от Артёма:
«Катя, прости. Я всё объясню. Это не то, что ты думаешь. Просто дай мне шанс».
Я не ответила. Потому что шансов у него было больше, чем достаточно. А теперь пришло время моих.
Я налила себе чаю, села на подоконник и посмотрела в окно. Дождь стучал по стеклу, смывая пыль с осенних листьев. Завтра я пойду к юристу. Послезавтра – в суд. А через месяц, может быть, я наконец-то начну жить своей жизнью. Без чужих долгов. Без чужих ошибок. Без чужой лжи.
Телефон завибрировал снова. Я взглянула на экран – незнакомый номер. Подняла трубку.
– Екатерина Сергеевна? – раздался официальный женский голос. – Это из службы безопасности банка. По поводу ваших заявлений на оспаривание кредитных договоров… У нас есть интересная информация. Один из кредитов оформлен на покупку квартиры. В новостройке на имя гражданки Смирновой Анны Викторовны. Вы её знаете?
Я замерла.
– Да, – выдохнула я. – Знаю. Это его… она.
– Тогда вам будет интересно узнать, – голос сотрудницы стал чуть мягче, – что квартира уже оформлена в собственность. И первоначальный взнос… он был сделан с вашей карты. Двадцать третьего августа.
Я вспомнила тот день. Артём сказал, что у него день рождения друга, попросил перевести деньги «на подарок». Я перевела. Пятьсот тысяч. Последние сбережения, которые копила на нашу с ним мечту – маленький домик за городом.
– Спасибо, – прошептала я. – Большое спасибо.
Я положила трубку и долго сидела неподвижно. Потом открыла ноутбук, нашла сайт новостройки и ввела адрес, который назвала сотрудница банка. На экране появилась фотография светлой двухкомнатной квартиры с видом на реку. В углу – знакомая сумка. Моя сумка. Ту, что я подарила Артёму на годовщину.
Он не просто изменял. Он строил новую жизнь. На мои деньги. Пока я стирала его носки и варила борщ.
Я закрыла ноутбук, встала и подошла к зеркалу. Посмотрела себе в глаза. Они были красные, но уже не от слёз. От злости. От решимости.
Завтра будет новый день. И в нём не будет места ни для него, ни для его матери, ни для их лжи.
Я улыбнулась своему отражению. Улыбка получилась жёсткой, но настоящей.
– Ну что ж, Артём, – сказала я тихо. – Посмотрим, кто кого оставит без гроша в кармане.
Телефон снова зазвонил. Я взглянула на экран – свекровь. Я подняла трубку и, не дожидаясь её крика, сказала спокойно и чётко:
– Людмила Петровна, передайте своему сыну: пусть готовит документы. Я иду до конца. И если он думает, что я буду платить за его новую квартиру – он глубоко ошибается.
Я сбросила вызов и выключила телефон.
В комнате стало совсем тихо. Только дождь за окном. И моё сердце, которое наконец-то начало биться в своём ритме.
– Катя, открой, пожалуйста! Это я, Артём! – голос за дверью звучал жалобно, почти по-детски.
Я стояла в коридоре съёмной квартиры, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела на цепочку, которую только что защёлкнула. Часы показывали одиннадцать вечера. Он нашёл меня за два дня. Быстрее, чем я ожидала.
– Катя, я знаю, что ты дома. Свет горит. Пожалуйста…
Я не шевелилась. Сердце колотилось так, что, казалось, он услышит его через дверь.
– Я принёс документы, – продолжил он тише. – По кредитам. Хочу показать… там не всё так, как ты думаешь.
Я почти рассмеялась. Не всё так, как я думаю? Я уже видела выписку из Росреестра. Квартира на имя Анны Смирновой. Дата регистрации – через неделю после того, как я перевела «на подарок другу». Ипотека на два миллиона восемьсот тысяч. Со заемщиком – я.
– Катя, я всё объясню. Только открой.
Я медленно подошла к двери и посмотрела в глазок. Он стоял, понурив голову, в той самой куртке, которую я покупала ему два года назад. В руках – папка с файлами. Лицо осунувшееся, под глазами тени. Впервые за всё время он выглядел… потерянным.
– Уходи, – сказала я сквозь дверь.
– Пять минут. Пожалуйста.
Я помолчала. Потом отщёлкнула цепочку и приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы видеть его лицо.
– Говори.
– Можно войти?
– Нет.
Он сглотнул.
– Хорошо… вот, – он открыл папку и вытащил лист. – Это заявление в банк. Я отзываю твою подпись как со заёмщика по всем кредитам. Уже подал сегодня утром.
Я посмотрела на бумагу. Дата, подпись, печать отдела. Всё выглядело настоящим.
– И это, – он достал ещё один документ. – Дарственная. Квартира в новостройке… я переоформляю её на тебя. Полностью. Без обременения.
Я подняла глаза. Он смотрел на меня серьёзно, без привычной улыбки-выручалочки.
– Ты серьёзно?
– Да. Я… я понял, что натворил. Это было неправильно. Всё.
– Всё? – я почувствовала, как голос дрожит. – А переводы? А ложь? А то, что ты жил на две семьи, пока я экономила на продуктах?
Он опустил голову.
– Я не жил на две семьи. Аня… она просто… мы встречались. Год. Но я не собирался уходить. Я думал, что смогу и так, и так. Глупо. Знаю.
– Ты думал, что сможешь купить ей квартиру на мои деньги и продолжать жить со мной?
– Я брал кредиты на себя изначально, – тихо сказал он. – Потом… банк отказал. У меня были просрочки. Тогда я… добавил тебя. Без твоего ведома. Думал, потом перекредитуем, когда бонус получу. А потом… втянулся.
– Втянулся, – повторила я. Слово повисло между нами тяжёлым камнем.
– Я готов всё исправить. Вернись. Пожалуйста. Мы начнём сначала. Без лжи. Без долгов. Я уже уволился с той работы, где всё это началось. Нашёл другую. Нормальную.
Я смотрела на него и вдруг поняла: он верит в то, что говорит. Верит, что можно стереть три года обмана одним росчерком пера.
– Артём, – сказала я спокойно, – а если бы я не узнала? Ты бы продолжал?
Он молчал.
– Продолжал бы?
– Я… не знаю, – признался он наконец. – Наверное… да.
Я кивнула. Всё стало на свои места.
– Спасибо за документы, – я взяла бумаги из его рук. – Я передам их своему юристу. И передай Анне, что теперь она – счастливая обладательница ипотеки на двадцать пять лет. Пусть наслаждается.
– Катя…
– Прощай, Артём.
Я закрыла дверь. Тихо. Без хлопка. Просто закрыла.
На следующий день я сидела в кабинете юриста, которую нашла по отзывам. Елена Викторовна, женщина лет пятидесяти с добрыми глазами и стальным голосом, листала мои документы.
– Ну что, Екатерина Сергеевна, – она откинулась в кресле, – хорошие новости и плохие. Хорошие – подделка электронной подписи доказуема. Банк уже начал внутреннее расследование. Плохие – дарственная, которую вам принёс муж… недействительна.
– Как недействительна?
– Потому что квартира куплена в период брака. Значит, является совместно нажитым имуществом. И чтобы подарить её вам, нужно ваше нотариальное согласие как супруги. Которого, естественно, нет.
Я замерла.
– То есть…
– То есть ваш муж пытался вас обмануть ещё раз, – мягко сказала Елена Викторовна. – Переоформить квартиру на вас, чтобы потом через суд потребовать половину обратно как совместно нажитое. Классическая схема.
Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.
– Но… я же видела заявление в банк…
– Заявление подано. Это правда. Но пока оно на рассмотрении, он успеет отозвать. А дарственная – фикция. Чтобы вы успокоились и перестали копать.
Я закрыла глаза. Он пришёл вчера не исправлять. Он пришёл покупать время.
– Что делать?
– Подавать на развод срочно, – сказала юрист. – И на раздел имущества. Квартира в новостройке будет делиться пополам. И ипотека – тоже. Если, конечно, вы не докажете, что первоначальный взнос был сделан из ваших личных средств.
– Я могу доказать, – прошептала я. – У меня есть выписки.
– Тогда, милая моя, – Елена Викторовна улыбнулась, – через полгода у вас будет половина новой квартиры и ни копейки долгов. А ваш муж… пусть объясняется с банком и со своей… подругой.
Я вышла из кабинета на ватных ногах. На улице шёл снег – первый в этом году. Лёгкий, пушистый, будто город решил меня утешить.
Телефон зазвонил. Свекровь. Я подняла трубку.
– Екатерина! – её голос дрожал от ярости. – Это что такое? Артём говорит, ты хочешь забрать квартиру, которую он купил другой женщине?!
– Людмила Петровна, – ответила я спокойно, – это не он купил. Это я купила. На свои деньги. А он просто… подарил моё – чужой тёте.
– Ты лжёшь!
– Спросите у сына, – сказала я. – И передайте ему: пусть готовит чемоданы. Скоро ему придётся объяснять своей маме, почему он остался без квартиры, без жены и с долгами на три миллиона.
Я сбросила вызов и выключила телефон.
Снег падал на лицо, таял на ресницах. Я подняла голову и впервые за долгое время вдохнула полной грудью.
Впереди был суд. Были слёзы. Были ночи, когда я буду просыпаться от того, что рядом пусто. Но впервые за семь лет я знала точно: я иду в правильном направлении.
И никто – ни муж, ни свекровь, ни его любовница – больше не встанет у меня на пути.
– Екатерина Сергеевна, решение суда вступило в силу, – голос Елены Викторовны звучал спокойно, почти торжественно. – Поздравляю. Квартира в новостройке поделена пополам. Ипотека остаётся на Артёме полностью – банк отозвал твою подпись по всем договорам. Первоначальный взнос признан твоими личными средствами, так что тебе ещё и компенсация причитается.
Я сидела в её кабинете, сжимая в руках тёплую кружку с чаем, и не могла поверить, что это конец.
– А свекровь? – спросила я тихо.
– Людмила Петровна вчера звонила, – юрист усмехнулась. – Сначала кричала, потом плакала. Просила встретиться. Сказала, что хочет извиниться.
Я посмотрела в окно. Март. Снег почти сошёл, на клумбах уже пробивались первые крокусы. Полгода прошло с того вечера, когда я закрыла дверь перед Артёмом.
– Я согласна, – сказала я. – Пусть приходит.
Встречу назначили в маленьком кафе недалеко от моей новой квартиры – той самой съёмной однушки, которая за эти месяцы стала настоящим домом. Я пришла первой, заказала латте и села у окна.
Людмила Петровна появилась через десять минут. Вошла неуверенно, без привычного напора. В руках – бумажный пакет из булочной.
– Здравствуй, Катенька, – сказала она тихо и поставила пакет на стол. – Пирожки. С капустой. Ты же любила…
Я кивнула. Мы молчали, пока официантка не принесла ей чай.
– Я пришла сказать… – она запнулась, посмотрела в чашку. – Прости меня. Я много думала эти месяцы. И поняла, что была слепа. Совершенно слепа.
Я молчала, давая ей говорить.
– Артём… он приехал ко мне после суда. С вещами. Сказал, что Аня его выгнала. Что квартира теперь делится, ипотека на нём, а она не хочет больше его знать. И впервые за всю жизнь я увидела его… настоящего. Он кричал, что это я виновата, что не дала ему денег, что не помогла. Что я плохая мать.
Голос Людмилы Петровны дрогнул.
– А потом сел на кухне и заплакал. Как маленький. И сказал: «Мам, я всё потерял». И я поняла… что потеряла я. Сына – такого, каким я его себе придумала. Хорошего, доброго, правильного. А на самом деле… он просто брал. У всех. У тебя, у меня, у той девушки. И никогда не думал, что придётся отдавать.
Она подняла глаза – в них стояли слёзы.
– Ты была лучшей невесткой, которую я могла пожелать. А я… я тебя гнала. Кричала. Обвиняла. Потому что боялась остаться одна со своим сыном, если ты уйдёшь. И осталась. Теперь одна.
Я взяла её руку – сухую, горячую, дрожащую.
– Людмила Петровна, я не держу зла. Правда. Вы растили его одна, после смерти мужа. Вы делали, как умели. Просто… иногда любовь ослепляет.
– Я знаю, – прошептала она. – Теперь знаю.
Мы сидели ещё долго. Говорили о погоде, о внучатом племяннике, которого она теперь редко видит, о рецепте тех самых пирожков. Впервые за десять лет – спокойно, без подтекста, без упрёков.
Когда мы прощались у выхода, она вдруг обняла меня – крепко, по-матерински.
– Будь счастлива, доченька, – сказала она мне в плечо. – Ты это заслужила. Больше, чем кто-либо.
Я обняла её в ответ.
– И вы тоже. Приходите в гости. Правда. Я теперь одна живу – места хватит.
Она кивнула, вытирая слёзы рукавом пальто, и ушла, чуть сутулясь, но уже не такая тяжёлая, как раньше.
Дома я открыла ноутбук. На почте лежало письмо от риелтора: моя половина квартиры в новостройке продана. Деньги уже на счёте. Рядом – ещё одно письмо. От Артёма.
«Катя, я уезжаю из города. Нашёл работу в другом регионе. Долги буду выплачивать. Маме сказал, что так лучше для всех. Прости меня. Если сможешь когда-нибудь. Артём».
Я прочитала, потом удалила письмо. Не ответила. Не было нужды.
Вечером я стояла на балконе своей маленькой квартиры с бокалом вина и смотрела, как зажигаются огни в окнах напротив. Телефон завибрировал – подруга звала на день рождения в субботу.
Я улыбнулась и набрала ответ: «Обязательно буду».
Впереди была весна. Впереди была жизнь – чистая, без чужих долгов и чужой лжи. Моя жизнь.
И я знала точно: я справлюсь. Потому что теперь я точно знаю, чего стою. И больше никогда не позволю никому решать за меня, сколько это – «чего стою».
Рекомендуем: