В канун Нового года, когда за окнами нашего дома разрывались фейерверки, отец принёс с помойки за сугробом крошечного, дрожащего щенка цвета грязного снега с глазами, в которых отражалась вся бездонная тоска холодного мира.
Я, шестнадцатилетний циник и бунтарь, тут же окрестил его «Дворянином» и заявил, что это очередная отцовская блажь, но ещё не знал, что этот пёс станет моей совестью, проклятием и единственным шансом, который я проигнорирую на пороге самой страшной ошибки.
Отца звали Максимом Игнатьевичем, и он верил, что спасённое живое существо приносит в дом удачу. Мама, вечно уставшая от работы и жизни, лишь вздыхала, но вскоре и она поддалась чарам этого странного пса. Дворянин был не просто умён. Он был проницателен, как старый следователь. Он никогда не лаял попусту, не грыз тапки, а сидел в уголке и наблюдал. Его тёмные, почти человеческие глаза следили за каждым нашим движением, и особенно — за мной.
Со мной у него были сложные отношения. Он мог лизать мне руки, когда я делал уроки, но стоило мне соврать матери о том, где был, или принести домой двойку, как пёс начинал нервно ходить по пятам, тихо поскуливая. Однажды, когда я украл у отца из кошелька тысячу рублей на новую компьютерную игру, Дворянин три дня отказывался от еды и смотрел на меня таким взглядом, что у меня сводило живот от стыда.
— Видишь, даже пёс твою ложь чувствует, — качал головой отец. — У животных нюх на подлость.
— Да он просто ревнует! — огрызался я, но внутри всё сжималось.
Шли годы. Я вырос. Из гадкого подростка превратился в гадкого взрослого. Мои «дела» крутились вокруг сомнительных продаж: контрафактная техника, просроченные БАДы под видом чудо-средств, а потом и посерьёзнее — микрозаймы старикам под грабительские проценты. Деньги текли рекой, а совесть, если она и была, давно уснула. Я даже съехал от родителей в свою квартиру, но Дворянин, уже старый, почти слепой и седой, остался с ними. Я навещал их редко, и каждый мой приезд пес встречал одинаково: не радостным вилянием хвоста, а молчаливым, тяжелым взглядом. Он подходил, нюхал мои ботинки, как будто вынюхивая на них грязь чужих несчастий, и отходил прочь.
Всё изменилось в тот роковой декабрь. Мне подворачивался «контракт века». Нужно было вынудить продать квартиру одинокой старухе, дочери репрессированного, которая жила в центре в огромной сталинке. Бумаги были почти готовы, давление на неё оказано. Оставалось только в канун Нового года, когда все службы будут заняты праздником, подсунуть ей на подпись последний документ. Дело было грязное, пахнущее тюрьмой, но сумма искрила в моём воображении такими нулями, что все страхи отступали.
За два дня до Нового года я заехал к родителям. Они украшали ёлку. Дворянин лежал на своём коврике и тяжело дышал. Ему было уже очень плохо. Отец сказал, что ветеринар только разводит руками.
Я сидел за столом, пил чай и строил планы, когда пёс неожиданно поднялся. Он подошёл ко мне, уткнулся мордой в колени и… заплакал. Настоящие, мокрые слёзы катились из его потускневших глаз по седой шерсти. Он смотрел на меня, и в этом взгляде не было упрёка. Была мольба. Отчаяние. Предупреждение.
— Что с ним? — спросил я, и голос мой дрогнул.
— Не знаю, сынок, — тихо ответил отец. — Он так на тебя смотрит, будто прощается. Или… пытается что-то сказать.
Дворянин начал тихо выть. Негромко, пронзительно, как по покойнику. Мурашки побежали по моей спине. Я оттолкнул его, резко встал.
— Хватит! Кончай эту пантомиму!
Пёс упал на бок, слабо вздохнул и замолчал, не отводя от меня взгляда.
Я выскочил из дома, хлопнув дверью. Но этот взгляд, этот вой преследовали меня всю ночь. Я пил, чтобы заглушить странный, нарастающий страх. Не страх перед делом — перед чем-то другим. Перед точкой невозврата.
Утром 31 декабря я проснулся с тяжёлой головой и твёрдым, как лёд, решением. Дело есть дело. Эмоции — для слабаков. Я оделся в новый дорогой костюм, взял папку с документами и уже выходил из квартиры, когда зазвонил телефон отца.
— Сын… Дворянин… он умер. Только что. Просто вздохнул и… всё.
В трубке послышались сдержанные рыдания матери.
Мир на секунду остановился. Я стоял в коридоре, сжимая телефон, и смотрел на свою отражение в зеркале — сытое, самодовольное лицо удачливого негодяя. А потом вспомнил слёзы собаки. Его мольбу.
И… всё равно пошёл. Я заглушил этот тихий голос внутри, заглушил память о преданных глазах. Я сделал своё дело. Под шум новогодних приготовлений, под крики «Ура!» из телевизора в соседней комнате, старуха с дрожащими руками подписала бумаги. Я вышел на улицу, где уже падал снег, и ощутил не триумф, а ледяную пустоту. Деньги в кармане не грели.
Расплата пришла быстро. Через месяц один из моих «партнёров», попавшись на другом деле, сдал всех. Меня взяли с поличным. Суд был коротким и безжалостным. Старуха к тому времени, не выдержав потери дома, попала в больницу, и это стало отягчающим обстоятельством.
Тюрьма стала моим новым миром. Здесь не было места иллюзиям. Здесь я наконец увидел себя со стороны — жалкого, алчного, трусливого человека, который променял всё на бумажки с цифрами. Годы за решёткой текли медленно, вытравливая из меня всё, кроме горечи и одного-единственного воспоминания — взгляда старой собаки, который я проигнорировал.
Когда я вышел, мир изменился до неузнаваемости. Родителей не было в живых. Квартиру мою давно продали за долги. Я был никому не нужным, сломленным человеком с клеймом бывшего заключённого. И, как и многие в подобной ситуации, я снова пошёл по старой дорожке. Мелкие кражи, разборки, всё ниже и ниже. Апофеозом стал разговор с бывшим «коллегой» о крупном ограблении ювелирного ларька в новогоднюю ночь.
Всё было просто и глупо. Мы полезли, нас ждали. Завязалась потасовка, кто-то выхватил нож. Я не помню, как холодное железо вошло в живот. Помню только, как падал в грязный, залитый жёлтым светом фонаря снег, и как перед глазами, вместо всей моей жизни, проплыло одно-единственное лицо — моё, шестнадцатилетнее, а рядом — морда весёлого щенка, который лизал мне щёку. «Прости, — подумал я. — Прости, что не услышал».
Я закрыл глаза.
А открыл их от того, что что-то тёплое и шершавое тыкалось мне в нос. Я чихнул. Вокруг был мрак, пахло пылью, землёй и железом. Я лежал на чём-то мягком. Попытался встать — и вместо рук увидел маленькие, неуклюжие лапки. Я заскулил от ужаса и изумления. Сквозь щель в старом ящике, где я лежал с другими теплыми комочками, пробивался свет. Я был щенком. Бездомным, только что родившимся щенком где-то в подвале.
Жизнь собаки оказалась простой и ясной. Холод, голод, борьба за выживание, но также — солнце на асфальте, радость погони за листком, верность своей маленькой стае. Здесь не надо было лгать, притворяться, бояться. Здесь были простые правила. Я забыл своё прошлое, растворился в инстинктах и ощущениях. Иногда мне снились странные сны: стол с бумагами, слёзы старухи, взгляд старого пса. Но я отмахивался от них, как от назойливой мухи.
Так прошло несколько месяцев. Однажды, ранней весной, я грелся на солнышке у трубы теплотрассы. Мимо проходил мужчина. Он остановился, посмотрел на меня. От него пахло кофе, табаком и… чем-то до боли знакомым. Он наклонился, и я увидел его глаза. Усталые, много повидавшие, но добрые. В них было то же выражение, что я когда-то видел в зеркале, но без озлобленности. Без фальши.
— Эх ты, бедолага, — тихо сказал мужчина. — Совсем один? Пошли со мной. Новый год уже прошёл, а я всё один. Как назвать-то тебя?.. Знаешь, у меня в детстве был пёс… Дворянином звали. Преданный был друг. Наверное, и тебя так назову. Дворянин Второй.
Он взял меня на руки. Его ладонь была тёплой и твёрдой. Я прижался к его груди, и вдруг, сквозь собачьи чувства, прорвалась волна осознания. Это был он. Тот самый человек, которым я мог бы стать. Человек, который не совершил ту роковую ошибку. Или который смог выкарабкаться. Он давал мне второй шанс. Не как человеку — как существу, которое может научиться верности, которую я когда-то предал.
Я лизнул его руку. Он засмеялся.
— Договорились. Пошли домой, Дворянин. Научимся жить заново. Обоим есть что вспомнить и что забыть.
И мы пошли. В новый день. В новую жизнь. Где, наконец, можно было просто быть. И не предавать.
P. S. Ставьте лайк и подписывайтесь на наш канал