"Жена нашла твои письма. Был ад. Она сказала, что никогда не простит этого пятна в истории нашей семье. Она запретила мне искать тебя и… его тоже..."
Дом пах пылью, затхлостью и чем-то едва уловимым, отцовским — смесью табака, старой бумаги и дорогого одеколона.
Николай стоял на пороге гостиной, ощущая, как каждый сантиметр этого пространства давит на виски.
Он не был здесь лет пять, с того самого дня, когда на юбилее отца, они с сестрой устроили скандал из-за денег, старых обид и материнского наследства. Слова «продуманный подлец» и «истеричная дура» прозвучали тогда неоднократно, потом хлопнула дверь его машины и между ними всеми образовалась пропасть. Николай был обижен на отца за то, что тот встал на сторону сестры в этом конфликте, и больше не приезжал его навестить, а теперь уже не навестит никогда - отца не было в живых.
Анна приехала на полчаса раньше брата. Николай увидел её через окно автомобиля.
Она выгружала из старенького джипа картонные коробки и сверкающий новизной пылесос. Всё та же — практичная, резкая, деятельная, готовая во всеоружие к войне с хламом и с памятными воспоминаниями.
Они встретились взглядами в дверном проёме, поприветствовав друг друга кивками.
—Начнём с кабинета, — сказала Анна, не глядя на Николая. — Там самое ценное и важное: бумаги, документы. Всё остальное разберём потом.
—Какое тебе дело до его бумаг? — не удержался Николай. — Ты же всегда говорила, что он тебя не любил и единственное, что для него имеет значение — это цифры в банковской выписке.
—Чтобы ты не прикарманил то, что по праву должно быть поделено между нами, — холодно парировала она. — Понятно? Или ты забыл? Твоя строительная фирма на старте питалась деньгами, которые папа откладывал на мою учёбу заграницей.
Старая песня его сестры. Николай отвернулся и шагнул в кабинет.
Комната напоминала саркофаг. Отец, Александр Леонидович, казалось, просто вышел: очки лежали на развёрнутой газете, в пепельнице — окурок. Только толстый слой пыли напоминал о том, что хозяин давно не появлялся в своём кабинете.
Брат и сестра работали молча, как роботы. Николай снимал с полок папки с документами, Анна протирала пыль и складывала некоторые книги в коробки.
Враждебность висела в воздухе гуще этой самой пыли.
Анна выдвинула нижний ящик тяжелого письменного стола, тот заскрипел, заклинил.
—Помоги, — бросила она, и это выглядело не как просьба, а как приказ.
Николай потянул на себя ящик, приложив силу. Тот с грохотом выехал, и что-то лёгкое, завёрнутое в старую пожелтевшую газету, выпало на пол. Это были конверты - несколько штук, перевязанных выцветшей розовой ленточкой. Анна подняла их.
— «Люде. До востребования. Москва», — прочла она вслух написанное на верхнем конверте. Это был почерк отца, но более нервный, молодой. — Кто такая эта Люда?
—Не знаю, — буркнул Николай. — Может, тётка какая.
—У нас не было никакой тёти Люды, — Анна явно была озадачена и уже развязывала ленту. Её пальцы дрожали. Что-то в этой тайне, в этом «до востребования», било прямо в сердце.
Она вынула из первого конверта листок в клеточку. И начала читать. Сначала про себя, потом вслух, голосом, в котором смешались недоверие и жуткое любопытство.
«12 сентября 1976 года.
Людочка, родная, сегодня видел его - стоял у забора садика, в новой рубашке, которую ты, наверное, ему сшила. Он такой маленький ещё. Хотел крикнуть, помахать… но боялся спугнуть. Как же тяжело быть призраком в жизни собственного сына. Спасибо тебе за фотографию. Я всегда ношу её с собой…»
Анна приоткрыла конверт, из которого до этого достала письмо, и обнаружила там чёрно-белую фотографию маленького щекастого мальчика, которому на первый взгляд было не больше полутора-двух лет.
Брат и сестра с недоумением уставились на изображение, словно не могли до конца переварить свалившуюся на их головы информацию.
В комнате повисла тишина.
—Сын? — первым вышел из оцепенения и прервал молчание Николай. — У отца был… еще один сын?
Анна лихорадочно вскрывала следующие конверты. Они шаг за шагом выстраивали историю. Историю молодого студента Саши, влюбленного в милую девушку Люду, незапланированную беременность Люды, ультиматумы её строгих родителей, давление их собственного деда, Леонида, который грозился лишить наследства и поддержки их отца, Александра. И последовавшее решение - отдать ребенка на первое время на воспитание бездетной тётке Людмилы, а самим… расстаться. Людмила уехала в Москву рожать, Александр по настоянию своих родителей женился через год на их матере, Ирине.
— Мама знала? — прошептала Анна, шаря по конвертам.
—Возможно, — глухо сказал Николай. — Вот, смотри.
Он нашел письмо с более поздней датой, от 1980 года, написанное уже другим, более твердым, но полным отчаяния, почерком.
«…Жена нашла твои письма. Был ад. Она сказала, что никогда не простит этого пятна в истории нашей семье. Она запретила мне искать тебя и… его тоже. Говорит, что я должен забыть о том, что было. У нас теперь свои дети, и она не потерпит никаких отголосков прошлого. Я должен выбрать. И я выбрал их. Прости меня. Я предал тебя дважды: сначала от малодушия, теперь из-за долга…Я чувствую себя последним подлецом.»
–Мне было тогда, наверное, три года, а тебе около года, – проговорил Николай бесцветным голосом.
Анна медленно опустилась на краешек отцовского кресла. Все её представления о семье трещали по швам.
—Всё это время… мы думали, что он холодный, скупой на эмоции, потому что просто такой человек. А у него... а у него была тайная жизнь и боль. Он всю жизнь жил с этой виной, запрещая себе думать о своём первом ребёнке.
Николай стоял у окна, спиной к сестре, сжав кулаки.
—Помнишь, как он всегда уходил в кабинет после ужина? Сбегал от нас. Мы думали работы много. А он, может, временами смотрел на эту фотографию и вспоминал прошлое...
—А мама… — голос Анны дрогнул. — Она играла с нами в идеальную семью, пекла пироги, водила на утренники. И всё это время хранила эту… эту тайну внутри. Какой же камень лежал на её сердце?
Они лихорадочно стали искать даты, сопоставлять, подсчитывать.
—Наша ссора, — сказал Николай спустя какое-то время, и в его голосе впервые за этот день не было злости, только усталость. — Она началась после смерти мамы. Из-за её украшений, накоплений… Мы дрались, как пауки в банке, за её вещи. И всё время твердили: «Папа, будь справедлив! Папа, она бы хотела, чтобы это досталось мне! Папа, почему ты так несправедлив!»
—А он смотрел на нас, — закончила Анна, и в её глазах стояли слёзы. — Смотрел на то, во что превратились его дети, в каких-то жадных, озлобленных незнакомцев, которые делят наследство женщины, которую он никогда не любил, а может быть даже тихо ненавидел, которая из ревности или, может, из страха… заставила его отказаться от части своей жизни.
Они сидели притихшие в смятении, словно на обломках их разрушенного мира. Сейчас они не были врагами. Враг был в прошлом, в той идеальной картинке «дружной семьи», которую им так старательно вбивали в головы.
Они злились не друг на друга. Они злились на призраков — на молчаливого отца и на мать, которая предпочла красивую ложь горькой правде, положив начало этой холодности, непониманию, и посеяв между ними всеми семена вечной борьбы за любовь.
Николай первым нарушил тишину. Он подошёл к стене, где висела семейная фотография: они с Анной, дети лет десяти и семи, счастливые, улыбающиеся, родители сзади. Он снял фотографию со стены.
—Фальшивка, — хрипло сказал он. — Всё это было фальшивкой.
–Мы не можем их судить, Коля. Мы не знаем, что пришлось на самом деле испытать маме или папе, – отозвалась Анна на его слова.
Николай только глубоко вздохнул.
–Как думаешь, как к отцу попали письма, которые он отправлял этой Люде?
Анна пожала плечами.
–Возможно, она вернула их ему после того письма, где он говорит о выборе. И я, как женщина, не могу её винить... – сказала Анна, и слеза скатилась по её щеке, – Смотри, здесь есть ещё одно письмо. Нет, скорее черновик. Вот.
Анна расправила лист бумаги написанный неровным почерком.
– Дата - полгода назад, – проговорила она и начала зачитывать.
«…Мои милые Коля и Аня. Если бы вы знали, как много я хотел бы вам рассказать. Я много чего наворотил в жизни. Вы уже взрослые и могли бы, наверное, меня понять. Но боюсь, что правда не подарит облегчения ни мне, ни вам, а убьёт то немногое, что между нами всеми осталось. Вы и так ненавидите друг друга. А я уже стар, чтобы быть причиной новой вражды и ненависти. Уж лучше ненавидьте меня одного…»
Окончание они прочли вместе, их головы почти соприкасались над бумагой.
—Он винил себя, — прошептала Анна, устало потирая переносицу.
—Просто хотел нас оградить от правды, — вздохнул Николай. — Лучше бы всё рассказал при жизни.
–Но мы не знаем, как бы отреагировали тогда, – возразила ему сестра.
Николай поставил фотографию мальчика на стол, не стал убирать в ящик. Анна аккуратно собрала письма, завернула их обратно в газету.
—Что будем делать с этим? — спросила она, имея в виду и письма, и себя, и его.
—Не знаю, Аня, — честно ответил Николай. Он посмотрел на сестру, в которой видел соперницу долгие годы, а сейчас вдруг увидел лишь несчастную женщину с заплаканными глазами, которая только что потеряла обоих родителей во второй раз. — Но делить нам точно нечего.
Он сделал шаг к окну, распахнул его. В дом ворвался запах мокрой земли и прошлогодней листвы — запах дачного посёлка ранней весной, запах жизни, возрождения.
—Давай сначала просто приберёмся в этом доме, — сказал он. — А там… посмотрим.
Анна кивнула.Она подошла к полке и взяла первую попавшуюся статуэтку, чтобы стереть пыль, но сделала это уже не с озлобленным усердием, а с какой-то странной, болезненной нежностью.