Горы не умеют жалеть. Они стоят веками, равнодушные к человеческим судьбам, укрытые шапками вечных снегов, и лишь ветер знает, о чем они молчат. Для них человеческая жизнь — лишь мгновение, вспышка искры, которая гаснет быстрее, чем тает снежинка на ладони.
Захар знал это лучше других. Двадцать лет он жил в их холодном каменном сердце, превратившись в часть пейзажа, как старый, иссушенный грозами кедр, корни которого впились в голую скалу вопреки законам природы. Его хижина лепилась к выступу на такой головокружительной высоте, куда редко долетали даже самые отчаянные птицы, а облака часто проплывали внизу, под половицами его крыльца. Здесь не было времени, не было календарей, не было новостей. Была только тьма и бесконечный, пронизывающий холод.
Темнота пришла к Захару не сразу, она подкрадывалась хищником. Сначала она забрала яркость цветов, превратив мир в серую, выцветшую гравюру. Потом размыла очертания скал, сделав их похожими на дрожащие призраки. И, наконец, пять лет назад опустила плотный, тяжелый, непроницаемый занавес. Врачи внизу, в долине, когда он еще спускался туда за припасами, говорили сложные слова: катаракта, отслоение, нервное истощение. Но Захар знал правду. Его глаза просто отказались видеть мир, в котором больше не было его маленькой Настеньки и любимой жены Марии. Организм выключил зрение за ненадобностью.
Двадцать лет назад лавина, сошедшая в ущелье Белого Пика, забрала у него всё. Это был солнечный день, обманчиво тихий. Гул нарастающей беды он услышал слишком поздно. Снежная масса, белая смерть, стерла их маленький лагерь с лица земли. Жену и дочь не нашли. Мария угасла в его памяти, а потом и в сердце, оставив выжженную пустыню. Захар, прокляв себя за то, что выжил, за то, что не уберег, ушел туда, где всё закончилось. Он стал добровольным пленником этих вершин.
Теперь его вселенная состояла из звуков, запахов и тактильных ощущений. Он знал, как пахнет приближающийся снег — металлическим привкусом на языке и ароматом озона. Он слышал, как скрипят камни перед камнепадом за километры, различая "голос" гранита и "голос" известняка. Но главным его миром было дерево.
В прошлой жизни, той, что теперь казалась сном, Захар был скрипичным мастером. Одним из лучших. Его руки, ныне узловатые, покрытые мозолями и шрамами от мороза, помнили каждое движение рубанка, каждый изгиб деки, запах лака и канифоли. Сейчас, в темноте, он вырезал простые свистульки и грубые фигурки зверей. Раз в полгода он спускался на перевал, меняя свои поделки у редких пастухов на мешок крупы, соль и спички. Они боялись его, считая лесным духом, но уважали его молчание.
Это было не существование, а ожидание. Он ждал, когда горы, наконец, проявят милосердие и заберут и его.
Тот день начался с тревожного, низкого гула, идущего из недр земли. Ветер бился в стены хижины, словно раненый зверь, ища укрытия. Захар сидел у очага, перебирая пальцами пучки сухой полыни, когда его чуткий слух уловил странный звук у самого порога. Это был не свист ветра в щелях и не скрип старых досок. Это был слабый, влажный шлепок — звук падения живой плоти о камень, — за которым последовал едва слышный, жалобный писк.
Старик нащупал отполированный годами кизиловый посох и, шаркая, вышел на крыльцо. Ледяной воздух ударил в лицо, обжигая кожу. Он опустился на колени, и его пальцы, чувствительные, как у пианиста, начали исследовать каменистую землю.
— Ну, кто здесь? — прохрипел он голосом, скрипучим от долгого молчания. — Друг или враг?
Рука наткнулась на комок перьев. Существо дрожало мелкой, частой дрожью. Оно было горячим, лихорадочно пульсирующим жизнью посреди ледяного ада. Огромные когти, еще мягкие и детские, неуклюже царапнули грубую кожу ладони. Клюв, изогнутый и мощный, слабо, почти без надежды, ткнулся в пальцы.
Захар провел рукой по голове птицы, по её шее, ощущая характерный изгиб.
— Беркут... — выдохнул он. — Царь гор... Как же ты низко пал, братец.
Птенец выпал из гнезда, которое, скорее всего, разрушило штормовым ветром на верхних уступах. По суровым законам гор он был мертвецом. Лисицы, волки или просто ночной мороз должны были добить его до заката.
Захар поднял птицу. Она была тяжелой для птенца, с массивным костяком, но истощенной до крайности. Киль выпирал, как лезвие ножа.
— У меня ничего нет, — сказал старик в пустоту, обращаясь к небу. — Я сам доедаю остатки зимы. Зачем ты пришел ко мне умирать?
Но он не оставил его. Внёс в дом, положил на старую овчину у едва теплящейся печи. В тот вечер Захар размочил в теплой воде свой последний сухарь и по капле вливал мутную хлебную жижу в раскрытый клюв. Птенец глотал жадно, давясь, цепляясь за жизнь из последних сил.
Так началась их странная, невозможная дружба. Старик отдавал найденышу половину своего скудного пайка. Когда хлеб кончился, он начал ставить силки. Он ловил для него мышей и полевок, ориентируясь на малейший шорох в углу, и это было жалко и величественно одновременно — слепой старик, ползающий по полу и охотящийся на грызунов ради хищной птицы.
Захар назвал его Ветром. Потому что он свалился с неба, и потому что, когда он, окрепнув, начал пробовать крылья, в тесной хижине поднимался настоящий ураган, разбрасывая сухие травы и щепки.
Прошла весна, за ней лето. Птенец превратился в огромную, мощную птицу. Размах его крыльев, как определил Захар на ощупь, растягивая руки, превышал два метра. Перья стали жесткими, как стальные пластины, плотно прилегающими друг к другу. Когти отвердели и превратились в черные кинжалы, способные дробить кость. Клюв стал оружием убийства.
Пришло время расставаться. Хищник не может жить в клетке, даже если клетка — это дом друга.
— Лети, — сказал однажды утром Захар, вынося тяжелую птицу на улицу. Беркут сидел на его руке, защищенной толстой кожаной крагой, сшитой из старого сапога. — Ты — небо. Я — земля. У каждого свой путь. Негоже царю жить с нищим.
Он подбросил птицу вверх. Он слышал мощные, тугие хлопки крыльев, рассекающих воздух, удаляющийся торжествующий клекот. Старик вздохнул, чувствуя, как привычное, ледяное одиночество снова наваливается на плечи гранитной плитой. Он вернулся в дом, сел на табурет и взял в руки заготовку для свистульки. Руки предательски дрожали. Дом казался пустым и мертвым без шороха перьев и требовательного клекота.
Но к вечеру, когда тени удлинились, он услышал знакомый шум на крыше. Тяжелые шаги когтистых лап, от которых скрипела дранка. Потом шелест планирования. Ветер вернулся. Он не просто вернулся — он принес плату за постой. У порога, глухо стукнув, упала тушка жирного горного зайца.
Птица поняла. Каким-то непостижимым звериным чутьем, древней мудростью, недоступной людям, этот хищник осознал: старик не видит. Тот, кто спас его от голодной смерти, сам беспомощен и нуждается в спасении.
С того дня жизнь Захара изменилась. Ветер стал его глазами.
Когда старик выходил за водой к горному ручью, беркут неизменно сидел на его плече или парил чуть впереди, издавая звуки-маяки. Если впереди был обрыв, трещина или неустойчивый камень, птица издавала короткий, резкий, гортанный клекот. Захар замирал и тщательно прощупывал путь посохом.
Если приближалась змея, гревшаяся на камнях, Ветер пикировал с небес с яростным криком, разгоняя опасность ударами мощных крыльев.
Они стали единым целым. Кентавром наоборот: слепой человек и крылатый поводырь. Местные пастухи, издали видевшие эту пару на гребне скалы, крестились и рассказывали легенды о Хозяине Гор, который ходит с орлом на плече и повелевает стихиями. Но Захар не знал об этом. Он просто жил. Впервые за двадцать лет в его израненном сердце поселилось что-то похожее на покой. У него снова была семья.
Прошло три года.
Осень в горах наступает резко, как удар ножом. Вчера еще грело ласковое солнце, золотя лиственницы, а сегодня туман такой густой и влажный, что его, кажется, можно резать и складывать в карманы.
Захар сидел на крыльце, кутаясь в овчинный тулуп, и наслаждался последним теплом, идущим от нагретых за лето камней. Ветер улетел на охоту еще на рассвете. Обычно он возвращался к полудню, принося сурка или куропатку, но сегодня его не было пугающе долго.
Старик начал беспокоиться. Он знал, что браконьеры иногда заходят в эти дикие края, польстившись на редкую добычу, хотя добраться сюда сложно. Тревога, холодная и липкая, заворочалась в груди, мешая дышать.
Шум крыльев раздался, когда солнце уже начало скатываться за хребет, и воздух стремительно остывал. Ветер приземлился тяжело, с одышкой, без привычного грациозного изящества. Он подошел к старику, цокая когтями по доскам, и, вместо добычи, положил ему на колени что-то маленькое и мягкое.
Захар протянул руку, ожидая коснуться меха зверька.
Шерсть. Но не звериная.
Вязка. Грубая, но теплая. Искусственная нить.
Это была варежка. Маленькая, детская варежка. Красная — он почему-то был уверен, что она красная, этот цвет жег ему пальцы сквозь темноту. Она пахла не горами, не снегом, не кровью и не зверем. Она пахла детским мылом, топленым молоком и едва уловимо — ужасом.
Захара прошиб холодный пот.
— Откуда? — прошептал он, сжимая варежку в кулаке так, что побелели костяшки. — Ветер, где ты это взял?
До ближайшего жилья — пятьдесят километров тяжелого, смертельно опасного горного серпантина. Сюда не ходят туристы с детьми. Здесь нет маркированных троп. Здесь царство камня и льда.
"Может, ветер принес издалека?" — подумал он, пытаясь обмануть себя. Но варежка была сухой. Если бы она валялась давно, она бы отсырела от тумана и росы. Она была потеряна недавно. Сегодня.
Старик всю ночь не спал. Он держал варежку у лица, и воспоминания, которые он так тщательно замуровывал двадцать лет, прорвали плотину. Настенька... У неё были такие же маленькие, теплые ручки. Он помнил, как целовал каждый её пальчик...
На следующее утро Ветер вел себя странно. Он не улетел на охоту. Он прыгал вокруг старика, клекотал, теребил клювом рукав его ватника, тянул в сторону ущелья "Звериная Пасть" — места гибельного, мрачного, где солнце появлялось лишь на час в день.
— Ты зовешь меня? — спросил Захар, вставая.
Птица издала пронзительный, почти человеческий крик и взлетела, сделав круг, снова села рядом, больно сжав когтями его плечо.
— Там человек?
Клекот. Настойчивый, требовательный, молящий.
Захар понял: это не просто находка. Где-то там, в каменном лабиринте, случилась беда. Ребенок. И кроме него, слепого, немощного старика, помочь некому. В этом мире были только они двое и Гора.
Это было безумием. Идти в "Звериную Пасть" зрячему альпинисту было рискованно. Слепому — верная смерть.
Захар надел старый тулуп, подпоясался веревкой, взял самый крепкий кизиловый посох, положил в карман сухари и флягу с водой. На секунду задумался, остановившись посреди комнаты. Повинуясь странному, иррациональному порыву, он снял со стены старый, потрепанный футляр. Скрипка. Его лучшая скрипка, "Душа". Он не играл на ней с того самого черного дня. Струны, наверное, ослабли, но дерево жило. Он почувствовал, что *должен* взять её. Как оружие. Или как молитву.
— Веди, Ветер, — сказал он, шагая в неизвестность.
Путь был адом.
Орел летел низко, шум его крыльев был акустическим маяком. Захар шел на звук, как корабль на гудок в тумане.
"Вжух-вжух" — звук уходил правее. Захар поворачивал.
Резкий, истеричный крик — стоп, впереди обрыв. Старик замирал, балансируя на краю бездны.
Тихое, утробное воркование — можно идти, путь свободен.
Дважды Захар падал. В первый раз он разбил колено о острый выступ скалы, и теплая, липкая кровь потекла по ноге, пропитывая штанину, но он лишь стиснул зубы, не издав ни звука. Во второй раз он оступился на предательской осыпи и заскользил вниз, к пропасти. Камни с грохотом летели в пустоту. Он успел зацепиться посохом за корень колючего кустарника, вывихнув плечо. Висел над бездной, слыша, как сердце колотится где-то в горле, заглушая шум ветра.
"Я не дойду, — думал он, лежа на холодных камнях и глотая ледяной воздух. — Я старый, слепой дурак. Я умру здесь, и никто не узнает".
В этот момент Ветер опустился ему на спину. Тяжелые когти впились в тулуп, но не больно, а ободряюще, заземляя его. Птица с силой толкнула его клювом в затылок. Вставай! Не смей умирать!
Захар застонал, перевернулся и встал.
Они шли четыре часа. Тропа, по которой вел его орел, была звериной, узкой полкой над километровым сбросом. Человек здесь не прошел бы. Они карабкались, ползли на животе, протискивались между гигантскими валунами.
Наконец, шум крыльев изменился. Ветер не летел вперед, он кружил над одним местом, описывая спирали и издавая короткие, тревожные звуки.
Захар остановился. Он весь превратился в слух.
Среди гула ветра в ущелье, среди шума далекого водопада, он услышал это.
Тихий, едва слышный звук. Всхлип. Тонкий, как звон натянутой нити.
— Эй! — крикнул Захар, и голос его сорвался, эхом отразившись от скал. — Есть кто живой?
Тишина. Долгая, мучительная минута тишины.
Потом тоненький, дрожащий голосок, полный отчаяния:
— Мама...
У Захара подкосились ноги. Этот голос... Он звучал сквозь толщу двадцати лет.
Он нашел её на ощупь. Она сидела в глубокой расщелине, каменном кармане, куда, видимо, скатилась, оступившись с тропы. Девочка. Маленькая, хрупкая, как воробышек.
Она вся дрожала, стук её зубов был слышен отчетливо. Её одежда была мокрой от снега, руки ледяными, как у мертвеца.
— Тише, тише, маленькая, — бормотал Захар, с трудом спускаясь к ней в нишу. — Дедушка здесь. Дедушка пришел. Не бойся.
Она не испугалась его. Видимо, страх одиночества и холодной смерти был сильнее страха перед незнакомым страшным стариком с белыми, невидящими глазами и всклокоченной бородой. Она прижалась к нему, вцепилась в его тулуп мертвой хваткой.
— Мне холодно, — прошептала она. — Очень холодно. Я хочу спать.
Захар распахнул тулуп и спрятал её на груди, укутывая полами, согревая своим теплом, как когда-то укутывал птенца беркута.
— Сейчас согреешься. Сейчас. Как тебя зовут, пташка?
— Оля...
— Оленька. Хорошее имя. А я дед Захар.
Он начал ощупывать пространство вокруг, изучая их положение. И тут его охватил ледяной ужас.
Спуститься в расщелину он смог, скользя на спине. А вот подняться назад, по отвесной гладкой стене, с ребенком на руках, не видя уступов, было невозможно. Стены были отполированы ветрами и водой.
Они были в ловушке. Мышеловка захлопнулась.
Вечер стремительно переходил в ночь. Температура падала с каждой минутой. Мороз пробирался под одежду. Даже тулуп не мог спасти их двоих от ночного стука на высоте трех тысяч метров. Захар чувствовал, как девочка начинает обмякать, её дыхание становилось реже — верный признак глубокого переохлаждения. Сон — это смерть.
— Не спи, Оля! — тряс он её. — Не смей спать! Расскажи мне про маму! Про любимую куклу!
— Я устала... — едва шевелила она губами. — Там музыка играет... я хочу послушать...
Нужно было что-то делать. Нужно было подать сигнал. Но кому? В этой глуши никого нет. Кричать бесполезно, голос унесет ветром. Развести костер не из чего — здесь только голый камень и лед.
Ветер сидел наверху, на краю расщелины, и периодически вскрикивал, глядя в темнеющее небо.
И тогда Захар нащупал футляр за спиной.
Скрипка.
Инструмент, который молчал двадцать лет. Инструмент, который он сделал своими руками из лучшей "звонкой" горной ели, выдержанной десятилетиями. Дерево, впитавшее в себя солнце и ветер.
Он достал скрипку. Она была ледяной, обжигающей руки. Натянул смычок.
— Оля, ты любишь музыку? — спросил он, прижимая девочку к себе одной рукой.
— Люблю...
— Слушай. Это для тебя.
Захар приложил скрипку к плечу. Подбородком почувствовал родное дерево. Пальцы, казалось, забыли все. Они были деревянными, непослушными от холода и артрита. Но как только смычок коснулся струн, свершилась магия.
Сначала звук был робким, хриплым, как кашель больного. Но потом Захар вспомнил. Память тела оказалась сильнее времени.
Он не играл классику. Он не играл бодрые народные плясовые. Он заиграл мелодию, которую сочинил двадцать лет назад, когда был счастлив. "Колыбельная для Настеньки". Ту самую, которую играл каждый вечер своей дочери перед сном, сидя у кроватки.
Это была простая, светлая и бесконечно грустная мелодия. Она лилась из расщелины, поднималась вверх, к первым звездам, спорила с завыванием ветра. Скрипка плакала и смеялась. Она рассказывала о потерях и встречах, о любви, которая сильнее смерти. В этой музыке была вся боль Захара, вся его нерастраченная нежность, всё его отчаяние и последняя, безумная надежда.
Звук, усиленный акустикой каменного колодца, был невероятной чистоты и силы.
Девочка перестала дрожать, прислушиваясь. Её глазки приоткрылись.
А наверху происходило невероятное.
Ветер, услышав музыку, вдруг взмыл в небо. Он начал кружить над ущельем, поднимаясь всё выше и выше, в восходящие потоки. И он кричал. Это был не обычный птичий клекот. Это был трубный, яростный, ритмичный зов, который разносился на километры. Орел звал на помощь так, как умеют только звери, чувствующие смерть хозяина — всем своим существом, разрывая легкие.
Вертолет МЧС прочесывал квадрат уже третий час. Надежды почти не было. Девочка пропала сутки назад. Группа эко-туристов растянулась на сложном маршруте, родители отвлеклись на минуту, фотографируя водопад — и всё. Горы проглотили ребенка, как песчинку. Туман съел следы.
Пилот устало потер красные от напряжения глаза.
— Топлива на двадцать минут, — сказал он глухо в гарнитуру. — Возвращаемся на базу. Ничего не видно, "молоко" ложится сплошняком. Шансов нет. Прости.
В салоне, сжавшись в комок на откидном сиденье, сидела молодая женщина. Её лицо было серым, как пепел костра. Она не плакала — слезы кончились еще вчера. Она просто смотрела в иллюминатор мертвым, отсутствующим взглядом.
— Еще немного... Пожалуйста, — прошептала она одними губами. — Я чувствую... она жива.
Вдруг второй пилот встрепенулся, указывая пальцем в стекло.
— Командир! Смотри! На два часа!
— Что там?
— Птица! Огромная! Она... она атакует нас?!
Прямо перед лобовым стеклом вертолета, рискуя быть разрубленным винтами, пронесся гигантский беркут. Он сделал резкий, самоубийственный вираж, чуть не задев лопасти, и нырнул вниз, в узкое боковое ущелье, скрытое тенью. Потом снова взмыл, завис перед кабиной, махая крыльями, и снова нырнул, словно показывая: "Сюда! Сюда, глупые люди!"
— Он нас ведет, — пробормотал пилот, не веря своим глазам. — Бред какой-то. Птицы так не делают.
— Снижайся! — вдруг закричала женщина, срывая с себя наушники. — Я слышу!
— Что вы слышите? Шум двигателя?
— Нет! Музыку!
Пилот посмотрел на неё как на сумасшедшую, убитую горем мать, у которой начались галлюцинации. Но машину послушно пустил вниз, за птицей. И тогда, сквозь рокот турбин, в наушниках пробился странный, неземной звук. Высокий, чистый, пронзительный голос скрипки.
— Вижу! — заорал спасатель, висевший в открытом боковом люке с биноклем. — Расщелина! Там двое! Взрослый и ребенок!
Спасательная операция была сложнейшей. Вертолет с трудом удерживался в узком колодце, лопасти рубили воздух в метре от скал. Трос с люлькой пошел вниз.
Захар чувствовал ураганный ветер от винтов, который чуть не сбивал с ног. Он перестал играть, только когда крепкие руки спасателя в ярком комбинезоне обхватили его и девочку.
— Держись, батя! Нашли! Живы! Скрипку не урони!
Их подняли на борт.
В вертолете было шумно, пахло керосином и потом. Девочку тут же закутали в термоодеяла из фольги, медик бросился к ней с капельницей.
— Оля! Оленька! — женщина, мать девочки, рыдала, целуя холодное, чумазое лицо дочери. — Дышит... Живая...
Захар сидел в углу, на полу, прижимая к себе скрипку. Он был совершенно опустошен. Силы покинули его мгновенно. Его миссия была выполнена. Теперь он просто хотел вернуться в свою тишину, в свою тьму.
Вдруг женщина замерла. Она подняла голову от дочери и посмотрела на старика. На его белые, невидящие глаза, смотрящие сквозь неё. На его руки, судорожно сжимающие гриф старинной скрипки.
— Эта мелодия... — прошептала она. Голос её, полный неверия и шока, перекрыл даже рев двигателей. — Откуда вы её знаете? Эту колыбельную... Её никто не знает.
Захар медленно повернул голову на звук.
— Я написал её, — хрипло, едва слышно ответил он. — Давно. Двадцать лет назад. Для своей дочки.
Женщина медленно поднялась. Её трясло сильнее, чем спасенную девочку. Ноги не слушались. Она подошла к старику, упала перед ним на колени на вибрирующий пол вертолета. Она взяла его грубую, изуродованную трудом руку и прижала к своей мокрой от слез щеке.
— Папа? — это было сказано так тихо, что услышал только он. Но это слово прогремело для него громче взрыва.
Захар вздрогнул, как от удара током. Его лицо исказилось гримасой боли и надежды.
— Кто ты?
— Папа, это я. Настя.
Мир перевернулся.
Двадцать лет назад спасатели нашли в соседней долине, в десяти километрах от места схода лавины, девочку. Чудом её вынесло воздушной волной на мягкий снег. Она была жива, но сильно ударилась головой. Она не помнила ничего: ни имени, ни родителей, ни того, откуда пришла. Ретроградная амнезия.
Её никто не искал — ведь Захар был уверен, что она погибла под тоннами снега, а сам он исчез в горах, и его сочли погибшим.
Девочку удочерили добрые люди из города. Она выросла, получила новые документы, новую фамилию — Анастасия. Вышла замуж, родила дочь Олю. Но всю жизнь, в глубине подсознания, жила одна вещь. Не картинка, не слово, а звук. Мелодия. Колыбельная, которую играл ей отец. Единственная ниточка, связывающая её с прошлым.
Именно эта мелодия тянула её в горы. Она не понимала зачем, но каждое лето приезжала сюда с семьей, чувствуя необъяснимую тоску и близость чего-то родного.
Захар поднял дрожащую руку и коснулся её лица. Пальцы "увидели" знакомые черты — высокий лоб, форму скул, маленькую родинку над губой, ямочку на подбородке. Точно такую же, как у Марии.
Слезы, которые копились двадцать лет, хлынули из его незрячих глаз, промывая борозды на обветренных щеках.
— Настенька... Живая... — шептал он, гладя её по волосам. — Господи, спасибо...
Вертолет летел в город, унося с собой три поколения одной семьи. А на скале, провожая взглядом железную стрекозу, сидел огромный беркут. Он сложил крылья и замер, похожий на каменное изваяние. Он знал, что старик вернется. Но теперь всё будет иначе. Одиночество ушло из этих гор.
В городской клинике, лучшей в области, Захару сделали сложную операцию. Деньги собрала новая семья Насти и волонтеры, узнавшие чудесную историю о слепом скрипаче и орле-спасателе.
Врачи не обещали чуда. "Зрение полностью не вернется, — говорили они честно. — Слишком много времени прошло. Зрительный нерв атрофирован. Но контуры, свет, тени — это возможно".
День снятия повязок.
В палате было тихо и пахло лекарствами. Настя держала отца за руку, сжимая её так крепко, словно боялась, что он снова исчезнет. Рядом стояла маленькая Оля, уже здоровая и румяная, с плюшевым медведем под мышкой.
Врач аккуратно, слой за слоем, размотал бинты.
— Откройте глаза. Медленно. Не торопитесь.
Захар открыл.
Сначала был только резкий, болезненный белый свет, ударивший в мозг. Он зажмурился. Потом попробовал снова.
Белое пятно начало распадаться на фрагменты. Мир обретал форму.
Он увидел силуэт. Темное пятно волос, светлое пятно лица. Глаза... он увидел блеск её глаз.
— Настя? — спросил он неуверенно.
— Я здесь, папа. Я здесь.
Он видел её. Смутно, как в густом тумане, словно сквозь запотевшее стекло, но видел. И видел маленькую фигурку рядом.
Оля протянула ему листок бумаги.
— Это тебе, дедушка. Я нарисовала.
Захар поднес рисунок к самому лицу. На белом листе яркими, кричащими фломастерами были нарисованы три фигурки: высокий старик с палкой, маленькая девочка и огромная, коричневая птица с расправленными крыльями, занимающая полнеба.
— Это Ветер, — уверенно сказала Оля. — Он наш ангел, правда?
Захар не остался в городе. Шум машин, суета, запах бензина и теснота квартир давили на него. Он задыхался там. Но он больше не был отшельником.
Они нашли компромисс. Семья помогла отремонтировать его хижину, провела электричество от солнечных панелей, утеплила стены, поставила спутниковый телефон.
Каждое лето Настя, её муж и внучка Оля приезжают к дедушке в горы на все каникулы.
Захар снова начал делать скрипки. Теперь они стоят огромных денег, ведь это скрипки Мастера, который "слышит душу дерева" и вернулся с того света. За ними стоит очередь из консерваторий. Но он не продает их. Он дарит их талантливым детям, у родителей которых нет денег на хороший инструмент.
А Ветер?
Ветер по-прежнему там. Он прилетает каждое утро, садится на специально сделанный для него дубовый насест у крыльца и ждет угощения. Теперь его кормит Оля. Она совсем не боится грозной птицы, и беркут, этот небесный убийца, позволяет ей гладить свои жесткие перья и даже аккуратно берет мясо с её ладошки.
Иногда по вечерам, когда солнце красит вершины гор в багрянец и золото, Захар выходит на крыльцо со своей скрипкой. Он играет "Колыбельную", а Ветер сидит рядом, прикрыв янтарные глаза, и слушает. А внизу, в долине, туристы останавливаются и поднимают головы к горам, пытаясь уловить звуки этой удивительной музыки. Музыки о любви, которая сильнее смерти, о верности, которая способна творить чудеса, и о том, что даже в самой беспросветной тьме всегда можно найти дорогу к свету, если у тебя есть крылья или любящее