Этим летом я арендовал домик в одной греческой деревушке. По соседству жила его хозяйка — 78-летняя Кирия Элени. Однажды старушка позвала меня помочь выкорчевать старый пень в оливковой роще за домом. Мы принялись за работу. На глубине в полметра моя лопата ударилась о что-то твердое. Совместными усилиями мы извлекли из земли большой глиняный кувшин, горлышко которого было запечатано воском. Когда мы его вскрыли, внутри, завернутый в несколько слоев истлевшей ткани, оказался небольшой пергаментный кодекс. «Тьфу, — сказала Элени без тени разочарования. — Я-то думала, золото, а тут просто бумага. Куда мне её? В сарай положу, дак там она отсыреет или мыши сгрызут». Увидев мой неподдельный интерес, она махнула рукой: «Нравится? Забирай!». Моей радости не было предела! Однако сам текст, написанный на древнегреческом и с обильными сокращениями, был для меня малопонятен. По возвращении домой мне удалось расшифровать его с помощью нейросетей. Текст поразительно напоминает платоновский диалог. В нём Сократ беседует с юным аристократом о роли щедрости в делах любви — теме, которая сегодня превратилась в одно из ключевых социальных ожиданий от мужчины. То, что вы прочтете ниже — результат той самой расшифровки. Неизвестный диалог Платона или остроумная стилизация, написанная византийским интеллектуалом (а, может, это написал я?)? Решайте сами. Но, как мне кажется, эти рассуждения очень даже актуальны )
Сократ: Приветствую тебя, Критон. Я вижу, твое лицо омрачено, словно небо над Пиреем перед бурей. Ты всегда был опорой для друзей, но сегодня, кажется, сам ищешь опоры.
Критон: Ты как всегда проницателен, Сократ. Я переживаю за своих сыновей. Старший, Критобул, вошел в те лета, когда юноша считает себя мудрее отца и перестает внимать его словам. И это было бы полбеды, но мой младший сын, Архестрат, во всем подражает брату. Мне кажется, Критобулу нужен наставник, который сумеет направить его.
Сократ: Но что тревожит тебя в Критобуле? Недавно я видел его на палестре — он силен, ловок и, кажется, совершенно здоров.
Критон: Телом он здоров, ты прав. Но душа его, боюсь, охвачена недугом. И недуг этот он почитает за высшую мудрость! Он тратит мое состояние на гетеру по имени Гликера, но беда не в драхмах. Критобул возвел свое безрассудство в целое учение! Он возомнил, будто постиг самую суть любви, и теперь глух к любым увещеваниям. Он говорит не как юноша, увлеченный страстью, а как мудрец, нашедший истину. Не у софистов ли он этому научился...
Сократ: И о какой же истине он говорит?
Критон: О, Сократ, мой сын изложит её лучше меня. Он говорит так искусно, что порой я и сам начинаю сомневаться в собственном рассудке.
Сократ: Что ж, Критон, если я встречу Критобула, то непременно с ним побеседую.
На следующий день Сократ прогуливался по Агоре и заметил Критобула. Тот стоял в окружении приятелей и хвастался изящным алебастровым флаконом, который только что приобрёл.
Сократ: Приветствую вас, благородные юноши. Меня привлёк ваш оживленный разговор. Позвольте старому человеку утолить свое любопытство: что так радует вас в этот знойный день?
Критобул: Мы радуемся моей удаче, Сократ! Я только что приобрел у финикийского купца редчайшее благовонное масло из Лидии для прекрасной Гликеры. Цена была баснословной, но разве можно жалеть денег, когда хочешь сделать счастливым того, кого любишь?
Сократ: О, Критобул, твоя щедрость поистине достойна восхищения! И я вижу, она делает счастливой не только Гликеру, но и тебя самого.
Критобул: Ты точно подметил, Сократ. Мой дар радует ее, а ее радость — лучшая награда для меня.
Сократ: Вот это-то меня и поражает! Поведай же мне, как устроено это искусство? Как одно твоё действие порождает сразу два счастья?
Критобул: Все говорят о твоей мудрости, Сократ, а между тем ты не понимаешь таких простых вещей. Впрочем, я растолкую это тебе. Я питаю к Гликере тёплые чувства, как и она ко мне. Поэтому я дарю ей возможность быть прекрасной и беззаботной. Покупаю ей наряды, благовония. От этого она становится счастлива. А ее счастье, ее сияющая улыбка и ласковое слово — это и есть мое счастье! Вот и получается, что я вкладываю деньги в свое же благополучие. Что может быть мудрее этого?
Сократ: О, Критобул, научиться видеть выгоду для души там, где прочие видят лишь убыток для кошелька... Скажи, не этому ли искусству учат за немалые деньги приезжие наставники? Или ты сам пришёл к этой истине?
Критобул: Сама жизнь подсказала мне это. Как-то раз я зашёл в дом Гликеры и услышал её разговор с подругами. Они рассуждали о мужской щедрости и скупости: «Как узнать глубину чувств мужчины? Очень просто: посмотрите, как легко он расстается с тем, что ценит больше всего — со своими драхмами». А потом одна из них добавила: «Женщина подобна цветку: лишь щедрый уход позволяет ей раскрыть всю красоту и нежность перед владельцем». И тогда я все понял.
Сократ: Погоди-ка, Критобул, дай мне осмыслить. Я-то думал, что ты слушал Гиппия или других софистов. А ты, оказывается, нашёл мудрость в доме одной из наших прекрасных гетер! Впрочем, не так уж важен источник знания, лишь бы это знание было истинным. Мне показалось, что в основе их рассуждений лежит мысль о том, что щедрые дары преображают человека. Скажи, согласен ли ты с этим?
Критобул: Конечно.
Сократ: Хорошо, Критобул, вообрази себе ваятеля за работой. Статуя еще не закончена. И вот перед ним встает выбор: потратить оставшееся время и силы на то, чтобы довести до совершенства её очертания или же поскорее навешать на нее позолоту и украшения? Что бы ты ему посоветовал?
Критобул: Конечно, я бы посоветовал ему трудиться над формой.
Сократ: Но что, если бы этот ваятель не внял совету и заявил: «Смотрите, я покрыл ее золотом, и оттого она стала лучше!» Поверили бы мы ему?
Критобул: Мы бы только рассмеялись, Сократ. И сказали бы, что он сделал ее не лучше, а лишь дороже на вид.
Сократ: Превосходно! Значит, мы с тобой различаем то, что делает вещь лучше по сути, и то, что лишь добавляет ей внешнего блеска?
Критобул: Да, Сократ, в примере со статуей это очевидно. Но с Гликерой дело обстоит совершенно иначе! Она как-то говорила, что дорогие наряды и благовония не просто украшают ее тело. Они дарят ей лёгкость, радость и ощущение собственной красоты. А разве радостная и уверенная в себе женщина — не лучшая спутница мужчины? Выходит, украшая ее, я совершенствую и её душу и свою!
Сократ: Клянусь Герой, Критобул, это ты очень хорошо сказал! Но скажи мне вот еще что. Если человек выпьет неразбавленного вина и оттого почувствует себя храбрым, назовем ли мы его подлинным храбрецом?
Критобул: Нет, конечно. Ведь его храбрость — от вина. Протрезвев, он снова станет трусом.
Сократ: Превосходно! Значит, его храбрость была не качеством его души, а лишь временной гостьей, пришедшей с вином? Она не принадлежала ему, а была взята взаймы у виноградной лозы.
Критобул: Это так.
Сократ: Не напоминает ли тебе это ситуацию с Гликерой? Если подлинное счастье — это состояние самой души, ее строй и гармония, то может ли оно зависеть от того, что продаёт финикийский купец? Не строишь ли ты свое счастье на песке, мой милый Критобул?
Критобул: Твои слова, Сократ, заставляют меня задуматься.
Сократ: Это замечательно. Если природа радости стала для нас более понятной, то давай теперь подумаем вот о чем: какой урок извлекает душа, получающая такие дары? Чему ты, сам того не желая, учишь Гликеру своими подношениями? Знаешь, какая картина приходит мне на ум?
Критобул: Какая?
Сократ: Представь, что родитель покупает капризному дитя медовую лепешку. Ребенок получает удовольствие, становится послушен и радует этим отца. Но становится ли душа ребенка от этого лучше? Не попало ли его настроение в зависимость от этой сладости?
Критобул: Он стал зависим от пряников отца.
Сократ: Теперь вернемся к тебе и Гликере. Когда ты даришь ей дорогие благовония, чтобы увидеть ее улыбку, которая так радует тебя, не поступаешь ли ты как тот отец? Ты покупаешь ее хорошее настроение. Но становится ли ее душа от этого более совершенной? Или она лишь привыкает к тому, что ее радость зависит от твоих даров?
Критобул: Но Сократ, кем ты меня выставляешь? Я ведь желаю ей только добра!
Сократ: Я нисколько в этом не сомневаюсь, Критобул. Твои намерения прекрасны, как и ты сам. Но давай отделим намерение от того, что происходит на самом деле. Скажи, в чем, по-твоему, главное отличие взрослого человека от ребенка?
(Критобул молчит, не зная, что ответить)
Сократ: Ребенок зависит от воли и даров родителей. Его радость и слезы часто в их руках. Но разве душа взрослого и свободного человека не должна сама быть хозяйкой своего благополучия? Разве не в этом её достоинство?
Критобул: Это звучит разумно.
Сократ: И вот теперь ответь мне. Если душа женщины расцветает или приходит в уныние от наличия или отсутствия флакона с маслом, то скажи, Критобул, говорим ли мы о душе свободной взрослой женщины или о душе капризного дитя?
Критобул: Я совсем запутался! Мне кажется, ты рассуждаешь верно. Но как иначе мне снискать расположение Гликеры и обрести счастье?
Сократ: Похвально, что ты ищешь счастья, Критобул. Но скажи, разве счастье двух людей — это некий клад, который нужно отыскать? Или же это постройка, которую возводят совместными усилиями?
Критобул: Думаю, последнее, Сократ.
Сократ: Но что же является залогом прочности любой постройки или союза? Представим войско, идущее на битву. Что делает его победоносным: один великий герой и тысяча трепещущих воинов, или же тысяча хорошо обученных бойцов, где каждый крепок сам по себе?
Критобул: Конечно, тысяча надежных бойцов. Один герой не выиграет битву.
Сократ: Хорошо. А теперь возьмем хор, поющий дифирамбы Дионису. Откуда рождается его божественная гармония: от одного прекрасного голоса, заглушающего сто нестройных, или же от слаженного созвучия множества чистых голосов?
Критобул: От созвучия многих, разумеется.
Сократ: И наконец, подумай о мосте, перекинутом через ущелье. Будет ли он прочен, если одна опора сильная, а другая шаткая?
Критобул: Нет! Он рухнет. Прочность моста — в прочности обеих его опор.
Сократ: Ты видишь, Критобул? И в военном деле, и в искусстве, и в строительстве мы видим один и тот же закон: прочность целого определяется добротностью его частей. Почему же в любви и дружбе должно быть иначе?
Критобул: Я принимаю твои слова, Сократ. Прочность целого и впрямь зависит от добротности каждой его части.
Сократ: Именно. А теперь, вооружившись этим знанием, ответь мне честно. Можно ли назвать добротной ту опору, которая начинает шататься и грозит рухнуть, едва лишь её перестали умащивать драгоценными маслами и подпирать подарками?
Критобул: Сократ, погоди… Твои речи ведут меня к выводу, от которого все холодеет в душе. Выходит, наш союз с Гликерой… подобен тому мосту с шаткой опорой? И он... обречен..? Все знают о твоей мудрости, Сократ! Прошу тебя, помоги мне найти иное решение!
Сократ: Не переживай, Критобул, и давай поразмыслим вместе. Мы видели, что медовая лепёшка балует дитя, вместо того, чтобы укреплять душу. Что же тогда ведёт к её укреплению?
Критобул: Думаю, правильное воспитание и наставления.
Сократ: Прекрасно! Так что же будет истинной поддержкой для Гликеры: потакание ее мимолётным прихотям или забота о ее воспитании?
Критобул: Теперь я вижу, что забота о воспитании.
Сократ: А не в этом ли и заключается подлинный союз двух людей, Критобул? Чтобы вместе стремиться к прекрасному, помогая друг другу совершенствовать свои души?
Критобул: Твои слова вдохновляют, Сократ! Но я не уверен, задумывалась ли об этом Гликера.
Сократ: Свободные и зрелые люди, Критобул, приходят к этому сами. Но если она еще не готова, то, быть может, стоит начать с малого? Почему бы тебе не явиться к ней сегодня вечером, но не с обычными дарами, а с предложением вместе вкусить поэзии несравненной Сапфо?
Критобул: Я вообразил это, Сократ. Я приду к ней без подарка в руках и скажу: «Гликера, давай забудем о дорогих маслах и нарядах, сядем и почитаем стихи о любви, чтобы укрепить наши души».
Сократ: И что же будет, Критобул?
Критобул: Она поднимет меня на смех, Сократ. Она скажет, что я сошел с ума или стал скупердяем! Она прогонит меня и найдет того, кто не станет утомлять её подобными речами!
Сократ: Но не раскроет ли её ответ истинную природу её устремлений?..
На следующий день Сократ, прогуливаясь у портика, увидел идущего ему навстречу Критобула. Лицо его выражало крайнее замешательство.
Сократ: Приветствую, Критобул. Наш вчерашний разговор поднял бурю в твоей душе. Вижу, волнение еще не улеглось.
Критобул: О Сократ, я в ещё большем замешательстве, чем прежде! Твои речи почти убедили меня, что все напрасно. Но любовь к Гликере придала мне решимости. Вечером я отправился к ней, но вместо обычных подношений, заговорил о красоте стихов Сапфо.
Сократ: И она прогнала тебя?
Критобул: В том-то и дело, что нет! Сначала она очень удивилась, но затем выслушала меня... и пришла в восторг! Она сказала, что теперь видит во мне не транжиру, а человека, который заботится о красоте души.
Сократ: Так это же прекрасная весть! Похоже, мы ошиблись в своих суждениях насчёт Гликеры!
Критобул: Погоди, Сократ, это еще не все. Восхитившись моим порывом, она тут же добавила, что столь возвышенные беседы о поэзии не терпят суеты и требуют особой обстановки... и что редкое и дорогое хиосское вино, которое как раз привезли на Агору, подошло бы как нельзя лучше, чтобы глубже проникнуть в замысел великой Сапфо...
