В нашем подъезде есть два вечных звука: лифт, который вздыхает, как пенсионер после пятого этажа, и дверь Нины Павловны, которая хлопает так, будто она каждый раз расстаётся с прошлой жизнью.
Я это знаю не из романов. Я ветеринар, человек привычный к драме, но бытовая драма в подъезде — это отдельный жанр. Там нет режиссёра, зато есть жильцы, которые уверены: если они громче всех, то они и правы.
В то утро я выходил из квартиры с пакетом мусора и привычной мыслью «не забыть купить корм», когда на лестничной площадке обнаружил Нину Павловну в образе народного трибунала.
Она стояла у перил, прижимала к груди папку, а папка была такая, как будто в ней лежит не жалоба, а приговор Международного суда.
— Вот вы! — сказала она, увидев меня. — Вы как раз свидетель. Подпишете.
— Я? — уточнил я. — Свидетель чего? Как мы все дружно стареем?
— Не ерничайте. Тут серьёзно. У нас в подъезде завёлся источник шума. Опасный. Социально вредный.
Она произнесла это «социально вредный» с таким нажимом, будто речь о наркокартеле, а не о собаке.
И тут из-за её спины выглянула… собака.
Точнее, пёс. Невысокий, лохматый, с мордой, на которой отпечаталась вечная вина за весь мировой беспорядок. Он сидел у двери напротив и смотрел на Нину Павловну так, как смотрят на человека, который кричит на чайник: вроде взрослый, но смысл не ясен.
— Вот! — торжественно показала она на пса папкой. — Барон! Это он!
Пёс слегка махнул хвостом. Не потому что рад, а потому что хвост у него живёт отдельной жизнью: «я извиняюсь за хозяев, граждане».
Из квартиры напротив высунулась хозяйка — тихая женщина лет сорока, Оля. Она часто здоровается глазами, не словами. У таких людей взгляд — как паспорт: всё подтверждает, но лишнего не скажет.
— Нина Павловна, он не лает, — устало произнесла Оля. — Он вообще спит.
— Спит он! — взвилась Нина Павловна. — А по ночам? А днём? А когда я прихожу? Он на меня лает! Это психологическое давление! Это террор!
Слово «террор» в нашем подъезде звучит особенно смешно, потому что максимум террора у нас — это бабушка с третьего, которая ставит обувь строго поперёк прохода, как баррикаду.
— Нина Павловна, — сказал я, — если собака лает на вас, это не всегда преступление. Иногда это… мнение.
— Ах, вы ещё и защищаете! — глаза у неё стали круглыми. — Ну понятно. Вы же ветеринар. У вас корпоративная солидарность. Сегодня вы защищаете собак, завтра — голубей, послезавтра — крыс!
Она заговорила так, будто я стою во главе подпольного зоосиндиката.
И протянула мне лист.
На листе было написано: «КОЛЛЕКТИВНОЕ ОБРАЩЕНИЕ». Под этим — много слов, где каждое второе звучало как «нарушение», «санитарные нормы», «общественный порядок» и «выселить».
— Я не подпишу, — сказал я.
— Почему?!
— Потому что я видел Барона. Он не похож на нарушителя. Он похож на человека, который просто оказался не в той семье.
Барон снова махнул хвостом. Как будто подтвердил: «да, граждане, я не туда свернул».
Нина Павловна прищурилась:
— Хорошо. Тогда я пойду по закону. Я уже всё узнала. Есть статья!
— Какая? — машинально спросил я, как спрашивают ребёнка: «ну и где ты видел динозавров?»
— Есть статья! — повторила она, и это звучало так, будто сама статья сейчас спустится с небес, в мантии.
Она развернулась и ушла, хлопнув дверью так, что лифт внизу, кажется, вздрогнул.
Оля осталась на пороге, держа Барона за ошейник, будто это не собака, а маленький танк.
— Простите, — тихо сказала она. — Она… она всегда такая.
— Не извиняйтесь, — ответил я. — Она просто хочет, чтобы мир был по её инструкции.
Оля вздохнула:
— Он правда почти не лает. Только когда она выходит.
Я посмотрел на Барона. Барон посмотрел на меня.
У Барона были глаза человека, который в жизни видел много странного, но Нину Павловну — самое загадочное.
Через два дня «закон» в нашем подъезде принял форму бумажной лавины.
На доске объявлений появилась распечатка: «СОБРАНИЕ ЖИЛЬЦОВ. ВОПРОС: БАРОН». Подпись: «Инициативная группа».
Я даже обрадовался: давно у нас не было тем, кроме «кто украл коврик» и «почему в лифте пахнет борщом».
На собрание я пришёл из любопытства. И как ветеринар, и как человек, которому скучно жить без чужих трагикомедий.
Внизу, у почтовых ящиков, уже стояла Нина Павловна. Папка при ней была та же. Она говорила так громко, будто в соседнем подъезде слушает комиссия.
— Граждане! Мы не можем терпеть! Сегодня он лает, завтра — кусает! Это риск!
— Он не кусается, — вяло сказал кто-то.
— А вы не знаете! — отрезала Нина Павловна. — Вы с ним не живёте! Он на меня лает!
— Может, вы ему не нравитесь? — предложил подросток из девятой квартиры.
Нина Павловна посмотрела на подростка так, будто его тоже надо выселить по статье.
Оля стояла в стороне, рядом с Бароном. Барон сидел как ангел в шерсти, и единственное, что он делал — тяжело вздыхал. Типа: «ну давайте, рассказывайте, как я разрушил подъезд».
Нина Павловна подняла листы:
— Я составила обращение в управляющую компанию, участковому и куда надо. У меня всё по форме. Подписи собираю. Кто за порядок — подписывайте.
И пошла по людям.
Дошла до меня.
— Подпишете? — спросила с таким выражением лица, будто я сейчас выбираю: быть человеком или быть врагом народа.
— Нет, — сказал я спокойно.
— Почему?!
— Потому что вы хотите выгнать не собаку. Вы хотите выгнать неудобство.
— Не философствуйте! — она даже ногой топнула. — Тут закон! У нас права! Я хочу жить в тишине!
— Тогда, — сказал я, — начните с двери. Ваша дверь громче Барона.
Толпа тихо хихикнула.
Нина Павловна побледнела.
— Всё ясно. Вы в сговоре, — прошипела она и резко повернулась к Оле. — А вы! Вы обязаны соблюдать! Вы вообще знаете, что положено собакам? Намордник! Справки! И чтоб не дышал на площадке!
— Он просто… — Оля начала, но Нина Павловна не слушала.
Она жила в своей пьесе, где она — прокурор, а Барон — подсудимый.
И именно тогда Барон… не залаял.
Он просто поднялся, подошёл к Нине Павловне и… сел рядом.
Сел, понимаете?
Как будто сказал: «ну давай, гражданка, теперь выкладывай, что у тебя внутри».
Нина Павловна отскочила, как от гранаты.
— Уберите! Он меня преследует! Он меня запугивает!
— Он вас слушает, — сказал я. — Это редкий навык среди людей.
Дальше началась бюрократия. Тонкая, как паутина, но цепкая.
Оля мне потом рассказывала, как ей звонили, как приходили, как требовали «показать документы». Барон в это время делал самое страшное: лежал на коврике и смотрел телевизор глазами усталого философа.
А Нина Павловна тем временем не унималась.
Теперь она ходила по подъезду с новым лицом: не просто соседка, а человек с миссией. И миссия эта называлась: «Барон должен уйти».
Самое смешное — я начал замечать странность.
Барон действительно подавал голос.
Но не ночью. Не постоянно. И не как маньяк.
Он лаял всегда в один момент: когда у Нины Павловны открывалась дверь и из квартиры вылетал запах… ацетона. Лака. Химии.
Запах был такой, что даже у меня, человека привычного к антисептикам, начинало щекотать в носу.
И ещё: к Нине Павловне стали ходить женщины. Молодые, нарядные, с сумочками. Они поднимались и спускались как поезд метро: каждые полчаса — новая.
Сначала я подумал: ну, подруги. Ну, жизнь.
Но потом увидел у её двери табуретку. На табуретке — маленький коврик. На коврике — пачка одноразовых пилочек.
И понял: Нина Павловна, которая так любит закон, устроила у себя на дому маленькую парикмахерско-маникюрную империю. Без вывески, но с ароматом, который мог бы разбудить мёртвого.
И Барон лаял на этот запах.
Пёс, по сути, реагировал на химическую атаку подъезда. Но в пьесе Нины Павловны это не учитывалось: в пьесе всегда виноват Барон.
Прошла неделя. И «закон» пришёл к нам в подъезд не в виде статьи, а в виде двух мужчин.
Один был участковый. Второй — человек в куртке, с видом «я сюда пришёл не за счастьем». Потом я понял: это был пожарный инспектор или кто-то похожий. Потому что он сразу посмотрел на наш коридор, как врач смотрит на горло: где воспаление?
Нина Павловна встретила их торжественно.
— Вот! — она махнула рукой на дверь Оли. — Здесь источник шума! Я вам говорила! Я писала!
Оля открыла дверь. Барон лежал на коврике, поднял голову, посмотрел на мужчин и снова положил. В позе «ну ладно, проверяйте, граждане, я тут просто существую».
Участковый почесал затылок.
— И он у вас… всегда так? — спросил он.
— Да, — сказала Оля. — Он старый. Он больше спит.
Нина Павловна всплеснула руками:
— Не верьте! Он притворяется! Он умеет! Он меня слышит!
Барон поднял ухо. Как будто: «слышу, да. И мне стыдно за человечество».
Мужчины зашли, посмотрели документы, сделали вид, что очень заняты законом, и вышли.
— Ну… — сказал участковый, — нарушений мы не фиксируем. Собака спокойная.
— Как не фиксируете?! — Нина Павловна почти задохнулась. — А мои нервы?! А мой сон?!
Второй мужчина, тот в куртке, вдруг сказал:
— А у вас тут, гражданка, тоже… интересно.
И посмотрел на Нину Павловну.
— В смысле? — она осеклась.
— В прямом. Выход на лестницу загромождён. Вон шкафчик стоит. Коробки. Пакеты. По пожарной безопасности нельзя.
Нина Павловна замахала руками:
— Это временно! Это не моё! Это… это жильцы!
— И ещё, — продолжил мужчина, — у вас из квартиры пахнет химией. У вас что, производство?
Толпа, которая собралась послушать «как накажут Барона», внезапно ожила.
— Да это она маникюр делает! — радостно шепнула бабушка с третьего этажа, которая знает всё, даже то, чего не было.
Нина Павловна стала цвета варёной свёклы.
— Никакого производства! Это… это для себя! Я женщина! Я имею право пахнуть!
Участковый тоже принюхался и слегка поморщился.
— Гражданка, — сказал он уже не так уверенно, — а почему к вам постоянно ходят посторонние?
— Это гости! — выкрикнула Нина Павловна. — Я общительная! У меня социальная жизнь!
Барон в этот момент тихо гавкнул.
Один раз.
Не истерично. Не зло.
А как будто поставил точку: «вот. вот оно. вот ради чего я тут».
И это было, честно говоря, самое громкое, что я слышал от Барона за всё время.
И тут закон, который Нина Павловна так любила как дубинку, вдруг стал зеркалом.
Мужчины ушли не с «постановлением выгнать Барона», а с блокнотом, куда записали кое-что про «загромождение», «посторонних» и «деятельность».
Нина Павловна ещё пыталась догнать их словами, как догоняют автобус:
— Но собака! Но лай! Но мои права!
Но автобус уже уехал.
Она осталась на площадке, с папкой, которая теперь выглядела не как приговор, а как бумеранг.
И впервые за всё время посмотрела на Барона не как на врага, а как на… свидетеля.
На следующий день случилось то, что я бы назвал «внезапный поворот сюжета», если бы жил в сериале.
Я возвращался домой вечером, и на лестнице услышал голос Нины Павловны. Не командный. Не обвиняющий.
А… жалобный.
— Пётр! — позвала она меня. — Пётр, подождите!
Я остановился. Она стояла у своей двери, без папки. С пустыми руками. И это было страшнее папки.
— Что случилось? — спросил я.
Она сглотнула.
— Мне… мне нужно заявление.
— На Барона? — не удержался я.
— Нет! — резко сказала она, и тут же смягчилась. — Не на Барона. На людей.
— Каких людей?
Она сказала тихо, будто боится, что стены тоже подпишут коллективное обращение.
— Меня… проверять будут. Из-за этих… инсинуаций. А у меня… у меня ничего такого. Я просто… ну… делала ногти подругам. Понимаете? По-человечески.
— По-человечески, — повторил я. — Это когда без жалоб и без войн.
Она резко вдохнула:
— Мне надо, чтобы жильцы подтвердили, что ко мне не ходят посторонние! Что я не веду деятельность! Что я… нормальная!
Я смотрел на неё и думал: вот оно. Закон понадобился ей самой.
— И вы хотите, чтобы мы… — я кивнул на двери вокруг, — подписали?
— Да, — сказала Нина Павловна. — И… может… вы тоже.
И тут из-за её двери показалась кошка. Толстая, довольная, как министр. Кошка посмотрела на меня и лениво зевнула.
А из квартиры пахнуло тем самым ацетоном так, что у меня защипало глаза.
— Нина Павловна, — сказал я, — вы правда считаете, что мы не видим ваших «подруг» каждые сорок минут?
Она покраснела.
— Ну… ходили. Но это же… не преступление.
— Вы же сами любите статьи, — сказал я. — Вот и проверяйте, какая это статья.
Она стояла, сжав губы. И впервые выглядела не грозно, а… растерянно. Как человек, который думал, что закон всегда будет на его стороне, а закон оказался просто законом.
И тут случилось главное.
Барон вышел из квартиры Оли. Без поводка. Медленно. С достоинством.
Он подошёл к Нине Павловне.
Нюхнул воздух.
Нюхнул её руку.
И… пошёл дальше. Мимо. Не обратив на неё внимания.
Это было унизительнее любого лая.
Нина Павловна даже обиделась:
— Видите?! Он меня ненавидит!
— Нет, — сказал я. — Он вас больше не боится. Это прогресс.
Она посмотрела на Барона, потом на меня.
— И что теперь? — спросила она тихо.
— Теперь, — ответил я, — можно попробовать жить по-человечески. Без войн. И без маникюра на площадке.
Она хотела что-то возразить, но вместо этого вдруг вздохнула — глубоко, по-настоящему.
— Я… перегнула, да? — спросила она.
Вот это была фраза, которую я не ожидал услышать от Нины Павловны даже под наркозом.
— Перегнули, — сказал я. — Но у вас есть шанс выпрямить.
Она кивнула.
— А собака… пусть живёт, — выдавила она, и это прозвучало как амнистия.
Барон тем временем дошёл до лифта, сел и опять вздохнул. Молча. Тяжело. Как будто подписал свой невидимый протокол собрания жильцов.
Потом было ещё много мелкого: управляющая, проверки, разговоры. Нина Павловна перестала хлопать дверью так, будто рушит режим. Женщины к ней стали ходить реже, и запах в подъезде стал снова похож на подъезд, а не на лабораторию.
Барон тоже перестал лаять на её дверь. Видимо, понял: смысла нет. Нина Павловна теперь сама открывает дверь осторожно — как человек, который однажды ударил по столу и неожиданно попал себе по пальцам.
А я иногда думаю: люди очень любят закон, пока он у них в руках как дубинка. Но когда он вдруг оказывается обычной линейкой и начинает мерить тебя самого — тут у человека появляется редкая способность: вспоминать, что вокруг тоже живые.
И иногда эту способность в подъезде запускает не суд, не участковый и даже не бумажная папка.
А молчаливый пёс по кличке Барон, который просто один раз гавкнул в нужный момент — и всё расставил по местам.