Я в тот день вообще не собирался быть доктором.
Я собирался быть обычным мужчиной, который честно тащит домой два пакета: один с кормом для котов (потому что по акции), второй — с чем-то человеческим (потому что тоже по акции, а в моём возрасте радость уже так выглядит).
Лифт у нас старенький, философский. Он едет медленно, как будто думает: «А точно надо?» И вот на третьем этаже двери разъехались — и я увидел девушку с переноской и лицом, на котором было написано всё: «Если он не поест — я сойду с ума, а если поест — я тоже сойду с ума, но по другой причине».
— Пётр? — спросила она так, будто я не человек, а служба спасения.
Сзади подтянулся мужик в куртке, с видом «я здесь только потому, что меня привели». У таких мужчин в глазах обычно две мысли: «Кот вообще-то не мой» и «почему я не купил рыбу вчера».
— Я, — сказал я. — Если вы не собираетесь продавать мне сетевой бизнес и подписывать на кредит, то да, я Пётр.
— Нам… нам надо с котом, — выдохнула девушка. — Он не ест. Совсем.
— Сколько «совсем»? — спросил я, потому что «совсем» у людей бывает разное. У одних «совсем» — это два часа, у других — это «с понедельника», но сегодня среда, и всем почему-то нормально.
— Три дня, — сказала она.
Мужик рядом кивнул, но кивнул так, будто подтверждает не факт, а приговор: «Три дня. Был кот. Нет кота. Всё».
Я посмотрел на переноску.
Из переноски на меня смотрели глаза. Не больные. Не мутные. Не «я сейчас уйду в свет». Обычные котячьи глаза, в которых всегда немного презрения к человеческой суете и чуть-чуть интереса: «Ты кто такой?»
— Как зовут бойкотёра? — спросил я.
— Пломбир, — сказала девушка. — Потому что он белый был, когда маленький. А теперь он… ну, как мокрый плед.
Пломбир внутри переноски издал звук, похожий на «мрр» и «не комментирую».
— Три дня не ест — и вы ещё ходите по лифтам, — сказал я. — А к врачу вы были?
— Были! — девушка заговорила быстро, как человек, который уже пробовал всё и сейчас готов молиться на кипячёную воду. — Анализы нормальные. Температура нормальная. Живот нормальный. Зубы нормальные. Врач сказал: «может стресс». А какой стресс? Он дома!
Мужик добавил:
— Он даже на диване лежит. Как всегда.
Я посмотрел на них обоих и понял: сейчас будет история не про кота. История будет про людей, которые всё ещё надеются, что у кота есть кнопка «перезагрузка», а у их жизни — инструкция.
— Ладно, — сказал я. — Пойдёмте ко мне. Я хотя бы на него посмотрю вне вашей паники.
Они переглянулись так, будто я предложил им переезд в другую страну без документов.
— Мы… мы из соседнего подъезда, — призналась девушка. — Я вас в чате жильцов видела. Там писали… что вы умеете с характером.
— В чате жильцов, — повторил я. — Там обычно пишут, что я умею ругаться с собаками и не здороваться в лифте. Но ладно. Пойдёмте.
Дома я поставил переноску на пол, открыл дверцу и отступил на шаг — как человек, который уважает личные границы и когти.
Пломбир вышел медленно. Не потому что боялся. Потому что считал нужным выйти так, чтобы все поняли: это он разрешил.
Он прошёлся по прихожей, понюхал мой ботинок, посмотрел на холодильник так, будто сейчас будет лекция о том, что там ничего интересного, и сел.
— Он… нормальный, — сказал я.
— Он худеет! — вскинулась девушка. — Вы его просто не видели неделю назад! Он был… как подушка. А теперь… как подушка после развода.
Мужик кашлянул.
— Он правда не ест, — сказал он. — Мы ему и паштет, и курицу. Он подходит, нюхает… и уходит. Как будто обиделся.
— На что? — спросил я, и это был тот вопрос, на котором обычно люди замирают, потому что не знают, на что именно в их доме можно обидеться.
Девушка открыла рот, потом закрыла.
— Да мы… ничего такого… — начала она.
И тут Пломбир… чуть заметно отвернул голову.
Не в истерике. Не демонстративно. А так, как будто услышал неприятное слово.
Я это заметил. Потому что с животными работаешь — начинаешь видеть мелочи, от которых у людей глаза скользят, как по рекламе.
— Скажите ещё раз, — попросил я. — «Ничего такого».
— Ничего такого, — повторила девушка.
Пломбир снова отвернулся.
— Интересно, — сказал я.
— Что? — девушка напряглась.
— Пока ничего, — сказал я и сам увидел, как Пломбир на слово «ничего» опять сделал микродвижение: ухо дрогнуло, будто его щёлкнули по самолюбию.
— У вас дома часто говорят «ничего»? — спросил я.
— Да все говорят, — пожала плечами девушка. — «Ничего страшного», «ничего, переживём», «ничего, потом». Это… нормально.
И вот на слове «потом» Пломбир поднялся.
Просто поднялся и пошёл в сторону двери.
— О, — сказал я. — А вот и кнопка.
— Какая кнопка? — не поняли они.
— Кнопка, которая выключает аппетит, — сказал я. — У вашего кота, похоже, аллергия на одно слово.
Мужик усмехнулся, как человек, который уже устал от всего этого театра.
— Вы серьёзно? Кот не ест из-за слов?
— Я серьёзнее, чем вы думаете, — сказал я. — Потому что если кот три дня не ест, а по анализам всё нормально, значит он либо хитрый, либо очень обиженный, либо… говорит с вами так, как умеет.
Пломбир тем временем сел у двери и начал мыть лапу. Ровно в той позе, в которой коты говорят: «Мне больше нечего добавить. Ваша честь, я умыл руки».
— Давайте эксперимент, — сказал я. — Скажите при нём «сегодня».
— Сегодня… — сказала девушка осторожно.
Пломбир даже не моргнул.
— Скажите «вкусно».
— Вкусно, — сказала она.
Пломбир посмотрел на неё с лёгкой надеждой, но без движения к миске.
— А теперь скажите… «потом».
— Потом… — сказала она, почти шёпотом.
Пломбир отвернулся так резко, будто ему плюнули в миску.
Мужик выругался тихо:
— Да ну…
Я кивнул.
— Вот. Ваш кот объявил бойкот слову «потом».
Девушка села на край табуретки.
— Но… почему?
И это был тот самый момент, когда я понял: сейчас мы будем лечить не желудок, а смысл.
— Давайте по-честному, — сказал я. — У вас дома слово «потом» — это про что?
— Про… — девушка посмотрела на мужа. — Про всё.
Мужик отвёл взгляд.
— Мы ремонт должны сделать… потом. К врачу ей… потом. К родителям… потом. Поговорить нормально… потом. В отпуск… потом.
Я слушал и думал: да, знакомая болезнь. Национальная. «Потом» у нас как валюта: все ей расплачиваются, пока не понимают, что купили на неё только усталость.
— А кот тут при чём? — спросил мужик, уже раздражённо. — Он же кот! Ему какая разница?
— Ему не разница, — сказал я. — Потому что коты — это маленькие детекторы атмосферы. Они не понимают ипотеку. Но они понимают, когда дома всё откладывается, и напряжение копится, как мусорный пакет, который тоже вынесут… потом.
Девушка тихо сказала:
— Я ему тоже говорю «потом». Когда он мяукает. Когда просит играть. Когда просится на руки. Я говорю: «Пломбир, потом». Потому что я… устала.
И на «устала» Пломбир, кстати, не обиделся. Пломбир вообще был котом понимающим. Он просто был котом, который устал от слова «потом».
Мужик вздохнул и вдруг выдал, неожиданно искренне:
— Он раньше ел нормально. А потом… — и он сам запнулся на слове. — В смысле… не «потом». В смысле… недавно.
— Что было недавно? — спросил я.
Девушка помедлила.
— Мы… ругались, — сказала она. — Из-за ерунды. Я попросила его… ну… сделать что-то. Он сказал: «потом». И я… сорвалась. Сказала, что у нас вся жизнь — «потом». Что я устала жить в черновике.
Мужик пробормотал:
— Я просто пришёл с работы.
— И я пришла с работы, — тихо ответила она. — Только мне ещё потом ужин, потом стирка, потом маме позвонить, потом коту миску помыть…
И тут Пломбир — как самый токсичный, но честный семейный терапевт — вышел из комнаты, подошёл к своей переноске и лёг рядом. Типа: «Вы продолжайте. Я слушаю».
— А кот перестал есть на следующий день, — сказала девушка.
Я кивнул.
— Вот вам и диагноз. Он не заболел. Он протестует. Потому что, когда вы кричали, в доме появилось слово-кирпич. И этим кирпичом вы друг друга придавили. А коту — дышать.
— Но почему он именно слово выбрал? — спросил мужик. — Почему не… не нас?
Я посмотрел на Пломбира. На его спокойную морду. На его чуть поджатые губы, которые у котов всегда «я знаю больше, чем вы».
— Потому что коты — умнее, чем мы, — сказал я. — Они не спорят с людьми напрямую. Они спорят с атмосферой. С привычкой. С тем, что стало нормой.
Девушка подняла глаза:
— И что делать?
Я улыбнулся.
— Запретить слово.
— Запретить? — мужик уставился на меня так, будто я предложил им запретить дышать.
— Да. Неделя без «потом». Вообще. Хотите сказать «потом» — говорите «когда». Не «потом поговорим», а «поговорим в девять». Не «потом уберёмся», а «уберёмся в субботу». Не «потом поживём», а… ну, это уже сложно, но попробуйте.
— А если сорвёмся? — спросила девушка.
— Пломбир вам напомнит, — сказал я.
И Пломбир, как по заказу, посмотрел на неё так, будто уже готов напоминать.
Я отпустил их домой с одним советом, который редко даю людям, но часто даю себе: перестаньте жить в режиме «черновик». Потому что жизнь, знаете ли, не сдаёт потом чистовик.
Через два дня они мне написали. Не в клинику, не в чат жильцов, а прямо мне на телефон, как будто я теперь их семейный доктор по словам.
«Пётр, это работает. Но это ад».
Я улыбнулся и попросил прислать подробности.
Подробности были такие: они два дня пытались не говорить «потом» и обнаружили, что половина их речи состоит из этого слова, как котлета из хлеба.
Девушка писала: «Я говорю: “Пломбир, потом”… и тут же: “в смысле, сейчас!” И он смотрит на меня, как учитель».
Мужик писал: «Я сказал ей: “давай потом…” и она подняла бровь. И я сразу: “в девять”. Я уже сам себя боюсь».
А на третий день они прислали фото.
Пломбир сидел у миски и ел.
Не жадно. Не «наконец-то дали». А спокойно. С достоинством. Как человек, который выиграл суд и теперь просто забирает своё.
Под фото было сообщение: «Он ест. Спасибо. Мы тоже… как будто начали».
Я прочитал и поймал себя на странной мысли: коты иногда делают то, на что у людей не хватает нервов. Они устраивают забастовку. Не чтобы наказать. А чтобы вернуть смысл.
Через неделю они пришли ко мне уже не с переноской, а просто так — как в гости, но с уважением.
— Мы сорвались один раз, — призналась девушка. — Я сказала «потом»… и он ушёл из кухни демонстративно. Мы смеялись и плакали одновременно.
Мужик почесал затылок:
— Мы теперь договариваемся. Прямо словами. Представляете? Не намёками. Не молчанием. А… нормально.
— Только вы осторожнее со словом «нормально», — сказал я. — Оно тоже иногда опасное.
Пломбир, который пришёл с ними и теперь сидел в коридоре у моих ботинок, посмотрел на меня с уважением. Типа: «Этот понимает».
— Знаете, — сказала девушка, — мы думали, кот просто капризный. А он… как будто сказал: «Хватит откладывать».
Я кивнул.
— Коты редко говорят «люблю». Но они часто говорят «сейчас». Просто по-своему.
Они ушли, а я ещё долго стоял в прихожей с пакетом корма, который так и не донёс до кухни. И думал, что самое страшное слово в доме — не «болезнь» и не «развод».
Самое страшное слово — «потом». Потому что «потом» звучит безобидно, а внутри у него всегда маленькое кладбище несделанных вещей: не поговорили, не обняли, не спросили, не заметили.
Пломбир, конечно, не философ. Он просто кот. Ему нужен корм. Тепло. Спокойствие.
Но иногда кот, простите, оказывается единственным взрослым в квартире.
И тогда он перестаёт есть.
Не потому что болеет.
А потому что требует: не “потом”. А сейчас.