— Мама, это безумие! Зачем тебе туда ехать сейчас? Завтра Сочельник, на дорогах метель! — Голос дочери, Натальи, в трубке звучал как сигнал тревоги.
Анна Сергеевна молча смотрела в окно на кружащиеся в свете фонаря снежинки. В руке она сжимала потрёпанный конверт с надписью «Открыть в Новый год». Он пролежал в шкатулке под слоем пожелтевших фотографий сорок пять лет.
— Наташ, я должна. Я уже купила билет. — Её голос был тихим, но в нём слышался тот самый стальной стержень, который позволил ей одной поднять дочь после того, как муж ушёл к другой.
— Но куда? В этот забытый богом городок? К нему? После стольких лет молчания? Он же тогда… он тебя бросил!
Бросил. Это слово висело в воздухе её жизни тяжёлым, тёмным пологом. Все эти годы она с ним и жила.
А тогда, в далёком 78-м, она была молодой Аней, а он – Сашей, студентом-строителем с горящими глазами. Они встретились на катке, и он, смеясь, подхватил её, когда она поскользнулась. Любовь вспыхнула как новогодняя хлопушка – ярко, громко, ослепительно. Они строили планы: он – мосты, она – свою семью, их общий дом. А потом пришла та повестка. Афган. Он уезжал за неделю до Нового года, на прощанье сунул ей в руки этот конверт. «Откроем вместе, когда я вернусь. Это наш следующий год, наша жизнь», — сказал он.
Но он не вернулся к сроку. А потом пришло письмо от его матери, сухое, полное боли: «Анечка, Саша встретил там медсестру… Он остаётся. Не пиши больше. Прости». Мир рухнул. Конверт она не бросила в огонь лишь потому, что на обратной стороне было написано дрожащей рукой: «Прости меня, если что…». Она спрятала его подальше, как нож в сердце. Вышла замуж за другого, родила Наташу, похоронила несостоявшуюся любовь в глубине души, под слоями быта, забот и справедливого убеждения, что её предали.
А вчера, разбирая шкатулку для внучки, она нашла его. И… открыла. Внутри был не лист, а целая пачка исписанных листов, и сверху – свежий, отпечатанный на принтере лист с адресом и тремя словами: «Жду. Всегда ждал. Саша».
Поезд уносил её в прошлое, стуча колёсами по стыкам рельсов. Анна Сергеевна не спала, глядя на мелькающие во тьме огоньки. Рядом храпел попутчик, пахло яблоками и мандаринами. В голове крутился диалог с дочерью.
— Ты хоть понимаешь, на что похожа эта история? На какую-то мыльную оперу для пенсионеров!
— Это не опера, Наталья. Это моя жизнь. И я заслужила право узнать правду.
Она вышла на маленькой станции под утро. Метель утихла, оставив после себя хрустальный, вымороженный мир. По старому адресу, который она помнила с юности, её привело такси. Дом был старый, деревянный, но ухоженный. На крыльце сидел пожилой мужчина и сгрёбал лопатой снег. Увидев её, он замер, и лопата со стуком упала на доски.
Они смотрели друг на друга минуту, которая растянулась в полвека. Он сильно изменился, но глаза… глаза были те же. Только глубже, с болью.
— Анна… — прошептал он. — Я… я не надеялся.
— Ты ждал? — спросила она, и голос дрогнул.
— Каждый день. Входи.
В доме пахло пирогами и ёлкой. На столе стояли два прибора. Он молча подал ей то самое письмо, свою, материнскую сторону истории. Листки, пожелтевшие от времени, написанные в госпитале дрожащей после ранения рукой: «Мама, скажи Ане, что я не вернусь. Не хочу её калекой в тягость. Пусть живёт, забывает. Люблю её больше жизни…» А дальше – долгие годы одиночества, борьбы с болезнями, попыток найти её, когда он окреп. Но она уже была замужем, ушла, сменила город. Его мать, так и не простившая невестку за «охлаждение» к сыну, унесла свою ложь в могилу. Он нашёл Анну только полгода назад, через одноклассников. И отправил тот новый листок в конверт, как последнюю надежду в бутылке.
— Я не бросил тебя, — тихо сказал он, и по его морщинистой щеке скатилась слеза. — Я пытался быть справедливым к тебе. Думал, что так будет лучше.
Анна Сергеевна сидела, сжимая в руках эти листки, и вся её жизнь — жизнь обиды, гордого одиночества, самоотверженного материнства — перевернулась и предстала в ином свете. Не предательство, а жертва. Не ложь, а слепая материнская «забота», искалечившая две судьбы. В груди поднялась буря. Горечь, ярость, бесконечная жалость к нему, к себе, к этим украденным годам.
— Лучше?! — её голос сорвался на крик, в котором выплеснулось всё. — Ты решил за меня, что для меня лучше? Ты отнял у нас семью, Саша! Мы могли бы… у нас могли бы быть внуки общие, а не только мои! Мы могли делить и радость, и горе! А я… я сорок пять лет носила в себе эту занозу, это «он бросил»! Я учила дочь не доверять мужчинам! Я строила стену, а оказалось, что ты по ту сторону стены тоже её строишь!
Она плакала, не стесняясь слёз, плакала как девочка, которой больно, и как женщина, которая осознала весь масштаб потери. Он не пытался её обнять, просто сидел напротив, сгорбившись, и его плечи тихо вздрагивали.
Когда слёзы иссякли, воцарилась тишина, наполненная только треском поленьев в печи. Анна встала, подошла к окну. Улица была пустынна, сияла в утреннем солнце.
— Я не знаю, что теперь делать, — сказала она уже спокойно. — Слишком поздно.
— Никогда не поздно выпить чаю, — услышала она за спиной его голос, тот самый, юношеский, с лёгкой хрипотцой. — Хотя бы в Сочельник.
Она обернулась. Он робко улыбался, держа в руках поднос с двумя чашками и тарелкой с тем самым пирогом.
И в этот момент что-то щёлкнуло. Гнев ушёл, осталась лишь щемящая, горькая нежность и усталость. Она приняла чашку. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Ледяная стена между мирами дала первую трещину.
Они просидели за тем столом до вечера, говоря и молча. Не для того, чтобы всё наверстать — это было невозможно. А для того, чтобы узнать друг друга заново: этих двух седых незнакомцев, которых когда-то связывала безумно яркая, и так безумно трагически прерванная мелодия.
Когда она собиралась уходить, чтобы успеть на последний поезд, он не стал её удерживать.
— С Новым годом, Аня, — сказал он, помогая ей надеть пальто.
— С новым… Саша.
На пороге она остановилась.
— Завтра… у меня Наташа с семьёй. Внучка, Маргариткой зовут. Шумно будет.
Он кивнул, понимающе.
— А первого… если не будет метели… может, зайдёшь? Поможешь ёлку разобрать. Одному как-то грустно.
Анна Сергеевна вышла на крыльцо. Снова падал снег — крупный, неторопливый, новогодний. Он не стирал прошлое. Но мягко укрывал его, давая шанс начать сначала. Не с чистого листа — со страницы, на которой, наконец, была написана правда. И в этой правде, горькой и исцеляющей одновременно, и была та самая справедливость, которую её душа искала всю жизнь.