— Ты вообще осознаёшь свои действия? Ты хоронишь наш единственный шанс, — проговорил Артём резко, не снижая тона, словно в комнате не хватало воздуха от скрытого напряжения.
— Наш? — София оторвала взгляд от стола. — Ты снова пользуешься этим словом слишком свободно.
Артём стоял у окна, отвернувшись, и смотрел во двор, будто искал там опору. Его брат Степан сидел на краешке стула, склонившись вперёд, готовый в любую секунду вступить в разговор. Он всегда так делал — словно боялся, что без его участия мысль затеряется.
— Давай без придирок к словам, — вклинился Степан. — Суть-то ясна. Есть возможность. Есть инструмент. Есть актив.
— Актив, — медленно повторила София. — Ты сейчас о моей квартире?
Артём обернулся. В его глазах мелькнуло раздражение, почти досада — так смотрят на того, кто упорно отказывается понимать очевидное.
— А что, нельзя называть вещи своими именами? — спросил он. — Ты говоришь так, будто я здесь чужой. Мы, вообще-то, живём вместе.
— Мы живём в квартире, — поправила она. — Которая появилась у меня задолго до тебя. И в которой вы сейчас вдвоём решаете, как ею распорядиться.
Степан усмехнулся, но сразу же сделал серьёзное лицо.
— Соня, ну не будь такой… непреклонной. Никто не хочет оставить тебя без крыши над головой. Речь о временной мере. Берём средства, запускаем проект, возвращаем. Всё просто.
— Всё просто — когда всё получается, — сказала София. — А если нет, начинается долгая история с поиском виноватых. И почему-то виноватой всегда оказывается та, у кого было что терять.
Артём зашагал по комнате, задел стул, тот скрипнул. Кухня была тесной, вытянутой, с узким столом у стены. Здесь всегда было мало места для троих, особенно когда разговор заходил в тупик.
— Ты снова возвращаешься к прошлому, — произнёс он устало. — Сколько можно? Тогда всё было иначе.
— Тогда были те же люди, — ответила София. — И те же фразы: «я всё просчитал», «риски минимальны», «ты просто не веришь в меня».
Степан поднял руки, будто сдаваясь.
— Ладно, допустим, мы тогда ошиблись. И что теперь? Вообще ничего не предпринимать? Сидеть сложа руки и ждать у моря погоды?
— Я предлагаю хотя бы не действовать за мой счёт, — сказала она.
Артём резко остановился.
— Вот! Опять! — он повернулся к ней. — Я говорю о семье, о будущем, а ты — «моё», «моё».
— Потому что это действительно моё, — спокойно ответила София. — И я имею право сказать «нет».
В комнате повисло молчание. Из открытого окна тянуло запахом влажного асфальта — днём прошёл дождь. Где-то внизу лаяла собака, хлопнула подъездная дверь. Обычный вечер, который вдруг наполнился ненужными словами.
— Ты ведёшь себя так, будто мы противники, — сказал Артём уже тише. — А я, вообще-то, рассчитывал на твою поддержку.
— Поддержка — это когда со мной советуются до того, как всё решено, — ответила София. — А не кладут на стол папку с документами в ожидании, что я покорно подпишу.
Она кивнула в сторону стола. Плотная папка лежала там с самого начала разговора. Артём положил её почти демонстративно, как доказательство обдуманности планов.
Степан тут же оживился:
— Там всё прозрачно. Никаких скрытых условий. Мы всё тщательно изучили.
— Мы? — переспросила София. — Ты и Артём?
— Ну да, — он пожал плечами. — Это же логично.
— Логичнее было бы сначала спросить меня, — сказала она. — Хотя бы из уважения.
Артём вздохнул, как человек, вынужденный объяснять очевидное.
— Я знал, что ты начнёшь переживать. Поэтому хотел сначала во всём разобраться сам.
— Разобрался? — она посмотрела прямо на него. — Или просто решил, что моё согласие — пустая формальность?
Он не ответил. И этого молчания ей было достаточно.
— Послушай, — снова вступил Степан, понизив голос. — Ты же умная женщина. Ты понимаешь, как сейчас устроен мир. Деньги должны работать. Оставаться на месте — значит проигрывать.
— Я не участвую в этой гонке, — сказала София. — Я просто живу.
Артём усмехнулся — коротко, без радости.
— Вот именно. Ты просто живёшь. А я хочу большего.
— За мой счёт, — добавила она.
Он вспыхнул:
— Почему ты постоянно это подчёркиваешь? Я для тебя что, посторонний?
— Сегодня — да, — сказала она. — Сегодня ты ведёшь себя как человек, который предпочитает давить, а не договариваться.
Степан покачал головой:
— Артём, я же говорил, она не готова. Для неё стены важнее людей.
Слова ударили неожиданно больно. София почувствовала, как внутри что-то сжалось, но голос остался ровным.
— Стены — это не просто бетон, — сказала она. — Это безопасность. И я не обязана жертвовать ею ради чужих амбиций.
— Моих, — поправил Артём. — Это мои амбиции.
— Тогда и рискуй ими сам, — ответила она.
Он подошёл ближе, навис над столом.
— Ты вообще понимаешь, что отказывая мне сейчас, ты ставишь крест на нашем будущем?
— Нет, — сказала София. — Я понимаю, что отказываясь, я пытаюсь его сохранить.
Они смотрели друг на друга долго, молча. Степан почувствовал напряжение и поспешил вмешаться, как всегда, не вынося тишины.
— Давайте так, — сказал он примирительно. — Никто никого не принуждает. Просто подумай. Не сейчас. Завтра. Мы никуда не спешим.
София перевела взгляд на папку, потом снова на Артёма.
— Вы уже спешите, — сказала она. — И именно это меня тревожит.
Артём медленно выпрямился.
— Значит, ты не согласна, — произнёс он глухо.
— Значит, я против, — ответила она.
Он кивнул, словно поставил в уме галочку.
— Хорошо, — сказал он после паузы. — Тогда и я сделаю выводы.
В его тоне не было угрозы. Было что-то холодное, отстранённое. София вдруг ясно поняла: этот разговор — не о деньгах. Он о том, кто здесь имеет право голоса.
Она поднялась из-за стола.
— Разговор окончен, — сказала она. — Сегодня — точно.
Степан хотел что-то сказать, но Артём остановил его жестом.
— Пойдём, — сказал он брату. — Пусть обдумает.
Они вышли в прихожую. София осталась на кухне, слушая, как в коридоре шуршат куртки, щёлкает замок. Но дверь не закрылась. Артём вернулся.
— Я надеюсь, ты понимаешь, — сказал он тихо, — что после этого всё изменится.
Она посмотрела на него спокойно.
— Я на это и рассчитываю.
Он задержался ещё на секунду, будто надеясь, что она передумает, скажет что-то другое. Не сказала. Артём вышел.
София осталась одна. Она медленно опустилась на стул и только сейчас ощутила, как дрожат руки. Не от страха — от ясности. Слишком многое стало очевидным за этот вечер.