«Крутится–вертится шар голубой, крутится—вертится вместе со мной, крутится–вертится, хочет упасть, кавалер барышню хочет украсть…» — весело напевала Валюшка, жмурясь от летящих в лицо снежинок, подставляя язык, чтобы они приземлились ровнехонько на него, и во рту стало так приятно от того, что снег мокрый и холодный, и от того, что это как в детстве, когда мама вела Вальку в сад, они бежали быстро–быстро, потому что мама спешила на работу, но Валюша успевала поймать с десяток снежинок.
— Да ну что же ты опять! — дергала ее за руку мама. — Немедленно закрой рот, а то заболеешь. Только выписали!..
Валя в детстве часто болела. Простуды, отиты, капли, таблетки, горчичники, какие–то микстуры… Елена Андреевна то уходила на больничный, заботясь о дочери, то выписывалась, то снова уходила. Ей намекали, что такие работники не нужны, неудобно с такими работниками. А Елена Андреевна не слушала.
— И куда мне прикажете ребенка девать? — строго спрашивала она.
— Ну пусть отец сидит, обязан. Вы же понимаете, что так нельзя, уволят вас! — разводили руками в бухгалтерии, а потом, снисходительно наклонив набок голову, вздыхали. — Да, вы же одинокая… Без мужа плохо… Как ни крути.
А Лене было хорошо. Она выскочила замуж совсем молоденькой, и казалось, что это и есть та самая любовь до гроба, и крылья за спиной были, когда бежала с работы домой, в их с Мишей дом—комнату в коммуналке. И пусть тесно и на кухне постоянно накурено, и ничего, что за стенкой храпит выпивший сосед, а ванная перегорожена веревками с мокрым бельем. Но это же ничего, когда есть любовь!..
Любовь прошла где–то через год. Миша пришел и, сев за стол, на котором все уже было накрыто к ужину, сообщил, что понял: Лена не та женщина, с которой он бы хотел состариться. Да, так и сказал, что с ней «стариться» не хочет. Закурил неспешно, пожал плечами.
Миша всегда был за честность. «Это, Ленка, очень важно, чтобы всё по–честному было. Тебе и мне, поровну, понимаешь?» — любил он говорить, лежа под одеялом и перебирая пальцами её густые, шелковистые волосы, наматывал их на руку, потом позволял соскользнуть змеями–локонами, снова наматывал.
Лена понимала – все честно, открыто, так и должно быть.
И вот он честно сказал, что встретил другую женщину, у нее своя квартира, она старше Мишеньки, но это совсем не помеха, наоборот!
— Ты продался за квартиру? — злясь на себя за то, что предательски дрожит подбородок, спросила Лена, отшатнулась, когда Миша хотел похлопать ее по руке, мол, не реви, закрыла глаза.
— Ну почему продался? Зачем это вульгарщина? Я просто хочу жить хорошо. Твои родители не спешат меняться с нами… Они бы тут неплохо пожили, а я… То есть мы с тобой в вашей двушке! И было бы по–честному, было бы хорошо, понимаешь?
— Не понимаю.
Лена ушла в тот же вечер, оставив почти уже «не–мужа» докуривать, доедать картошку с биточками, допивать чай со свежими бубликами, которые она всегда брала в магазине на углу.
Она тогда ушла, провалилась в темень ноябрьского вечера, с чемоданчиком и кое с чем еще, что потом родилось на свет хорошенькой девчонкой, Валечкой, солнышком и зайкой.
Но это будет потом, уже совсем в другом месте, а пока надо как–то сказать родителям, что муж Лену больше не хочет видеть рядом с собой, они больше не семья...
— Ой стыдно, Лена! Ну как же так? — всплеснула руками мама, глядя на сидящую в прихожей на табуретке дочку. — Только свадьбу отгуляли, долги еще не все раздали, понимаешь, а вы уж разбежались. Позор какой! Ты гуляла что ли?!
— Мам, ну что ты такое говоришь? Как вообще такое про меня ты могла подумать?! Он просто нашел другую, с квартирой. Ему ваша квартира приглянулась, а вы не отдавали. Мама! Что ты качаешь головой? — шепотом ответила Лена, подняла голову, а мать уже ушла в комнату «сообщить» дремавшему отцу о «позоре».
Лена прожила в родном доме еще месяца два, а дальше со справкой из Женской консультации и все тем же темно–бордовым, потрепанным, с железными треугольничками по углам чемоданом уехала в соседний городишко.
Почему? Тошно… Так она сказала подруге, Тонечке.
— Ну это понятно, в твоем–то положении! — отмахнулась она. — Переживешь!
— Не в этом дело. Не могу я так больше! Смотрят, как на прокаженную! Во–о–о–т сколько они на свадьбу потратили, во–о–о–о–т сколько сил вложили, а я не смогла мужа удержать, — остервенело откусывая от свежей, с крошащейся корочкой булки и запивая кефиром, пояснила Лена. — А сколько они потратили, Тонь? Сколько?
— Сколько? — равнодушно пожала плечами Антонина.
— Да ни копейки они не потратили! Посуду по соседям собрали, платье мне Светка сшила, ты знаешь. Кольца мы с Мишей сами покупали. А что продукты… Ну разве что это... И силы. Мама умаялась готовить, — усмехнулась Елена.
— Так надо было в кафе отметить! — с готовностью посоветовала Тоня.
— Нет, что ты! В кафе как же? Что, мама своего ребенка замуж не выдаст по–человечески?! Она до сих пор вспоминает, как болела у нее поясница от всех этих забот. Не, я уеду. Так лучше. Мне одна женщина на работе подсказала, адрес дала. Поеду. Там можно и беременной!..
Лена родила Валюшку в разгар лета, в июле, душном и пахнущем раскаленным асфальтом. Лежа на застеленной казенной, с печатью роддома простыне, уставшая и с испариной на лбу, Лена прислушивалась, не плачет ли ее дочка. Валя не плакала. Спала, ела, опять спала — берегла мать.
А когда стала болеть, Лена извелась вся, и на работе вот попрекают, мол, людей подводит. И ребенка жалко, если без матери, с чужими людьми, а именно с соседкой, будет дома сидеть, это совсем плохо.
И поэтому Вале строго–настрого запрещалось есть снег. А она ела. Тайком, пока гуляли в садике. А еще облизывала сосульки. Их ей сбивал снежками с крыши дворницкой Петька Зубов, одноклассник. И потом они, усевшись на корточки в укромном уголке, облизывали прилипающие к шерстяным варежкам ледяные палочки, улыбались, переглядывались и подмигивали друг другу.
И болели тоже вместе.
Выросли, разлетелись. Петя пошел в военное училище, а Валя в педагогическое. Писали друг другу иногда, пару раз Петька звонил Валечке, молчал в трубку, дышал. И она дышала…
Лена помогла дочери устроиться у своих родственников, Молоковых, чтобы не жить в общежитии, пока учится.
Молоковы – двоюродные тетя и дядя Елены Андреевны— были людьми бездетными, Валю приняли как будто хорошо.
— Все нам веселее! — кивала тетя Аня.
— Всех в дом! Всех в дом! — твердил, странно дергая подбородком вверх–вниз, дядя Саша.
И всё как будто было хорошо. Лена ходила довольная, что дочь под приглядом, и посылала родне деньги «за постой», Валя звонила ей и рассказывала, что дела у нее просто замечательные.
Если бы не… Если бы не вздохи тети Ани, что всё ужасно дорожает. Валька перевелась на вечернее, пошла работать нянечкой в сад. Разговоры о дороговизне продуктов как будто затихли.
Работать и учиться тяжело, но так Вальку не мучила совесть…
И вот она идет сегодня, почти в канун Нового года по улице, идет и ловит ртом снежинки. Детей сегодня забрали поздно, Валя взяла две смены, заменяла напарницу. Девятый час, Валя спешила, потому что надо еще заскочить в магазин и сесть за учебники, впереди экзамены.
Валентина хотела уехать к маме, но та сказала, что все это время будет работать, так что Новый год придется встречать с Молоковыми.
Валя несет им деньги. Зарплату. Сегодня выдали даже с премией! Деньги, плотные, засаленные купюры, Валя положила в кошелек, тот убрала на дно сумки, старательно прижимала ей в трамвае локтем, чтобы не украли. А в другой руке несла пакет. В нем ваза для тети Ани, стеклянная, разноцветная, какую та очень хотела, увидев в витрине универмага.
Вале было приятно, что она может порадовать тетю, может та станет хоть чуточку поласковее...
Валя вышла на своей остановке, улыбнулась, открыла рот, поймала пару снежинок, опять улыбнулась и зашагала по тропинке, решив «срезать» путь. Шла, напевала, вертела головой.
Там ее и «кокнули», как потом рассказывал всем дворник, Евсей Иванович.
Валино тело кто–то толкнул вперед, одновременно ударив чем–то по голове. Сугроб прыгнул прямо Вальке в лицо, стало дурно и замутило, а потом что–то хрустнуло, и наступила темнота.
Когда Валентина очнулась, рядом с носом на снегу уже расползлось небольшое красное пятнышко, тело ныло, голова шла кругом, сумки не было.
Евсей Иванович свистел в свисток, от трели которого в голове тоже звенело, и как будто вспыхивали угольки, обжигали. И голубой шар из песни кружился все быстрее, кавалер вот–вот украдет барышню, а зачем – Валя не знала. Просто эту песню мама пела ей в детстве перед сном…
Собралась небольшая толпа, все что–то обсуждали. Вале стало интересно, что стряслось, она, совсем еще девчонка, худая, кожа да кости, в тонком пальтишке, повозилась на снегу, прислушалась.
Оказалось, ее ограбили.
Зарплата и премия, паспорт, ключи от квартиры Молоковых — всё пропало.
И ваза… А так хотелось, чтобы у тети Ани сбылась ее мечта! Одни осколки остались.
— Чего тут? Пьяная что ли? — гаркнул кто–то над ухом. — Такая молодая, а уже пьяница! Отвратительно.
— Да не! Не видите, несчастье! Об лед шарахнулась голубка, голову вон как ушибла! — встал на защиту Вальки другой голос, женский, томный.
А сама Валя вдруг поняла, что хочет домой, к матери, в их однушечку на Петушином переулочке, лечь, свернуться калачиком и уснуть. А мама пусть поет про шар голубой.
Но мама далеко, не докричишься. А тут говорят, кто–то голову разбил, надо встать, помочь!
Девчонка осторожно оперлась на локти, подтянула коленки, приподнялась.
— Лежи, девка, лежи, чего ты? Сейчас врачи приедут, заберут тебя, — шептал ей на ухо Евсей Иванович, щекотал своей бородой щеку.
— А кому врачей? Давайте, я помогу! — широко распахнула глаза Валя.
— Кому–кому! Совсем что ли пришиблась?! Тебе.
— Мне… — со вздохом протянула Валюшка, поковырялась еще на снегу и, сжав зубы, осторожно встала, вытерла рукавом нос. Народ зароптал, мол, чего она дрыгается! Но Валя не слушала.
Ваза так и осталась лежать на снегу, а Валентина побрела к подъезду. Евсей Иванович подхватил ее под локоток, хмыкнул на девичье упрямство.
— А у меня, дядя Евсей, кошелек украли, — глупо сообщила ему Валя. — Всю зарплату и премию… А я маме хотела отправить. И тете Ане отдать. Как я, а? С чем? Зачем?! У–у–у–у–у! — И заплакала, наконец поняв, что произошло.
— Ничё, ничё, обойдется. Ты под ноги гляди, зазноба, под ноги–то…
Они брели теперь уже по лестнице, кое–как нажали на кнопку дверного звонка.
Открыла тетя Аня, сначала строго поглядела на Валю, растрепанную, всю в снегу, потом ее глаза стали огромными, как плошки.
Валька лепетала что–то про вазу, про деньги, про премию и то, что обязательно все заработает обратно.
Тетя Аня, не имевшая своих детей, к Валентине относилась ровно, довольно прохладно. Надо пожить, отучиться? Пусть живет. Но скорее как квартирантка, отдельная единичка, а не родственница. Лишнее это – связи, «душа в душу», ласки, смешки и пустая болтовня вечером на кухне… Лишнее!
Валя иногда думала, что тетя Аня ее совсем не любит, ненавидит даже, замечания делает. И это грустно, когда тебя не любят.
Любила ли ее Валя? Тоже как будто нет. Квартирантка и есть.
— Ну что смотрите? Беда случилась, бывает. Помогите девке сесть, на ногах не стоит уж! — вдруг скомандовал Евсей, пододвинул табуретку. — Голова целая, тока маленько нос потек. Вы бы, Анечка, не стояли, как столб, а суетиться начинали, а? — прикрикнул дворник.
Капнули на пол две красные капельки, Валя быстро смазала их носком, потому что тетя Аня любит чистоту, и вдруг залепетала про вазу, про то, какая она была красивая, как Валя ее несла, а дальше…
Анна Тимофеевна как будто проснулась, всплеснула руками, ожила, забегала, принесла что–то холодное, приложили к шишке на Валиной головенке.
— Какая ваза, Валька?! Забудь ты про вазу! Сама жива – и хорошо! Девочка ты моя, родненькая! Как же так?! Изверги! Как только носит земля таких нелюдей! На ребенка нападать!..
Тетя Аня говорила и говорила, а Валька «поплыла», обмякла, улыбнулась даже, но вышло кривовато, страдальчески…
Анна Тимофеевна всегда хотела дочку, девочку с косичками, куклами и милыми глупостями в голове. Не сложилось. Две беременности закончились плохо, очень плохо. И накатил страх: а ну как дальше все так же будет?! Нет, Аня не готова опять все потерять, только–только обретя.
И она сделала так, что больше не смогла иметь детей. Муж Александр поцокал языком, хотел уйти, развестись, но не смог. Аньку он любил, глупую. Чего уж теперь… Значит так суждено.
И когда Лена вдруг позвонила и попросила принять Валюшку «на постой», Анна Тимофеевна согласилась, но привязываться к девчонке себе запретила.
«Не заслужила». Да, так и думала – не заслужила она, Аня, видимо, заботиться о детях, раз ей Господь своего не послал. О Вале заботилась хорошо, но холодно.
А тут вдруг эта девочка, такая бледная, почти на руках у Евсея, испуганная и с безумно грустными глазами, уставшая, потому что сессия и работа, лепечет что–то про вазу, будь она неладна – это ужасно!
Тетя Аня приволокла Вальку в спальню, уложила на диван, выскочил из другой комнаты Александр, говоря свое несуразное «Всех в дом», растерянно разводил руками.
А Валя успокоилась, согрелась и, прижавшись щекой к ладони тети Ани, уснула. Угольки в голове вспыхивали совсем слабо, чуть–чуть. И падал за окном снег, и крутился в вальсе снежинок голубой шар, огромный и светлый, как звезда…
А потом всё опять задвигалось, загремело. Кто–то позвонил в дверь, Анна Тимофеевна побежала открывать. И бряцнули стеклянные игрушки на нейлоновой елке, и сквозняк распахнул форточку в Валиной комнате.
— Ой, Ленка! Тут такое дело!!! Я и забыла про тебя. Валя… Её… Она… — шептала тетя Аня кому–то в темноте прихожей. — Всю зарплату… Всю. Она так плакала, убивалась. А я ж чего? Неужели мы с Сашей требовали? У нас все хорошо с деньгами! Хо–ро–шо! — убеждала Анна Тимофеевна.
Но Лена уже не слушала, она, разувшись, вбежала к дочке, села к ней на кровать, дрожащей рукой поправила челку на Валином лбу, заплакала.
Валя нахмурилась, открыла глаза, хотела сесть, но голова была слишком тяжелая, чугунная что ли, не получилось.
— Мама? Ты как тут, мама? Аааа, — разочарованно протянула Валя. — Это сотрясение, и ты мне видишься просто, да? Жалко… А я, мама, деньги потеряла… Все…
Но в следующий миг Валька все поняла, распахнула глаза, раскинула руки и тоненько завизжала. От радости.
— Я в гости. Я сюрприз хотела, Валь! Ну чего ж ты!.. — причитала Лена.
Обе ревели, пока дядя Саша, откашлявшись и постучав по дверному косяку, не сообщил, что в «парадном», так он зачем–то называл малюсенькую прихожую, топчется военный.
— К тебе, Валя. Всех в дом! — закончил Александр, развел руками.
Петька… Петр, тот самый, что отламывал с крыши сосульки и давал Вале! Откуда? Какими судьбами?!
— Ну вот так как–то… Захотелось тебя повидать, а тетя Лена адрес дала. И вот я к тебе… — мямлил совершенно красный парень.
А потом вынул из–за спины что–то, завернутое в газету.
— Тебе вот купил, последняя была. Посмотри, нравится? — буркнул Петька, смущаясь под взглядами «взрослых».
В газете была ваза. Такая же, из цветного стекла, очень красивая.
Валя улыбнулась, зажмурилась и опять улыбнулась.
Господи, какой же это счастливый Новый год! И Бог с ними, с деньгами! Ещё заработаем!
… Они сидели за большим круглым столом, дядя Саша отбивал вилкой по столу в такт бою Курантов, Валя с белым бинтом на голове держала в руках стакан с компотом, в рядом Петя, мама и тетя Аня приготовились чокаться и пить шампанское…
Этот Новый год Валя запомнит навсегда. Было в нем что–то волшебное, из детства, трогательно–нежное, родное. И сколько бы потом ни кружился голубой шар, раскидывая Валю, Петьку, тетю Аню с мужем, Леночку, но они всегда находили минутку встретиться все вместе.
Кавалер украл свою барышню, ребята поженились через три года. А ваза все еще стоит у тети Ани. На память.
…Мужчина в старой телогрейке, порванной, дурно пахнущей, в валенках и с щетиной на лице чистил в тюремном дворе снег. Чистил и проклинал погоду, жизнь, людей, которые его сюда запрятали. И ту девчонку, что была его последней добычей. После нее его и сцапали, не повезло, дворник этот всё испортил, опознал… И денег то было у этой клуши немного, нищебродка! А сидеть пареньку теперь долго. За всё плохое, из–за чего иногда замирает, будто оторопев от человеческой жестокости, голубой шар. Замрет, отдышится и кинет злого человека в жернова существования, дабы не повадно было другим жизнь портить. А в кармане лежит письмо от матери. Она надеется дождаться сына. И еще думает, что все в новом году будет хорошо. Аминь.
Благодарю Вас за внимание, Дорогие Читатели! Поздравляю нас всех с наступающим Новым 2026 годом, и пусть он будет добрым. Просто добрым к каждому своему герою.
Спасибо вам за то тепло, которое вы дарите мне, спасибо за поддержку и терпение, спасибо за то, что вы есть в моей жизни, дорогие Читатели! С наступающим! Всех обнимаю и посылаю воздушный поцелуй!😘😘😘😘
