Супруг мой, Глеб Викторович, ушёл этой весной — нелепо, как это часто случается: тромб, скорая, и вдруг пустота. Полгода я пыталась дышать, не умещая себя в новую жизнь. У души было слишком много отходов: от выпитого чая — дна, от утренних разговоров — эха; но главное — был Глеб, который вроде бы всё знал про меня, а я… а я — как оказалось — нет.
Первые недели я разрывалась между желанием сжечь всё до тла и, наоборот, взять каждую пуговицу на память. Однажды, ковыряясь в шкафу (рука сама тянулась туда, где он хранил “мужское”), пальцы нащупали замшевый карманчик. А там — металлический ключ. Не наш. Ни по форме, ни по обстоятельствам. С брелком и адресом на нем.
Я вертела его в руках, словно важное многоточие.
— Глеб, ты что, тайный агент? — невольно хохотнула себе под нос. Привычка глупых вопросов — вещь сложнопреодолимая.
Вот так я оказалась у подъезда с выщербленными ступенями, где пахнет старой краской и кошачьим лотком. Из лифта торчала лампочка, под ней наклеено объявление о пропаже персидского кота.
Ну что, Катя, страшно? Да! Любопытно? А то ж!
Дверь поддалась с лёгким усилием. Дверь чужая, ключ мой. Сердце — тараном.
Первый шаг — огромная прихожая. Второй — полка с женскими шарфиками. Я помню свой: один зелёный старой пряжи, но такого тут нет. Невольно вдохнула: запах чужого шампуня. Откуда-то тёплый ромашковый налёт и… сухие яблоки?
Взгляд скользнул по обуви: женские кроссовки, три пары босоножек и крошечные детские калошки, с блёстками и зайчиками.
Где ты, Глеб?
Всегда считала, что уж мужчина, с которым я делю холодильник и ипотеку, не способен на банальное двойное дно. Ан нет, бывают слоны с коровьими хвостами, а бывают — и такие мужья.
Дальше пошло по классике: коридор, с кухни доносится тихий гул холодильника, а комнаты будто дремлют при свете серого дня. Захожу в гостиную —
И вот тут сердце у меня сперва поехало, а потом сорвалось в пике:
На столе рамка. Мой Глеб (мой!) смеётся, обнимая крепкую плечистую женщину с высокой причёской. Рядом с ними, на стуле — мальчонка лет пяти, сияющий как новогодний мандарин, кучерявый, в майке с “Человеком-пауком”.
В груди всё пропахло ржавчиной.
Так, Катя, держи оборону.
Я дизайнер интерьеров. Вижу всегда детали, которые другие пропускают: этот плед хотел бы мой Глеб, тут кресло с чехлом — как раз его фасон, тут любимая банка с вишнёвым вареньем (он его обожал, я — терпеть не могу). Становится не по себе — это ведь не просто чужая квартира… А квартира, в которой что-то про меня знают, даже если там ни разу не видели.
Обеденный стол завален альбомами, детским рисунком (солнышко, подпись: “маме и деду!”). На холщёвой подушке валяется ещё одно фото:
У Глеба тут смешная причёска — чёлка торчит в разные стороны, а на плечах —... мальчик.
Ему пять! Столько же нашему браку!
Пронеслось в голове:
— Или этот мальчик не его?
— Или… всё ещё хуже и проще.
Я прошла по коридору, держа себя, как на экзамене: дрожь в ушах, ладони липкие.
На полке в гостиной нашла кучу чеков — “Детский мир”, “Лего”, “Перекрёсток”… Смешно: Глеб терпеть не мог гипермаркеты! Что, блин, происходит?!
В голове скакали версии — одна нелепее другой…
И тут я услышала:
— Эй! Кто тут?
Я выронила ключ.
На пороге стояла та самая женщина с фото — высокая, худая, на щеках две крохотные родинки, а в глазах… раздражение и (что странно) — что-то похожее на испуг.
— Извините, — голос предательски дрожал, — Я… Катя…
Она оглядела меня, вскинула бровь, осторожно переступила через порог.
За ней вбежал мальчишка — кучерявый, с вертолётиком в руках.
— Мама, это кто?
Мы смотрели друг на друга, будто две части старого пазла, у которого не хватает углов.
— Вы знали Глеба? — спросила она.
— Он был… моим мужем, — произнесла я, ощущая, что слова как сахар на лимоне — с трудом глотаются.
Мячик с “Пауком” отскочил к ногам, и я, совершенно машинально, подняла его.
Женщина неотрывно на меня смотрела, хватая воздух ртом.
— Мальчик ваш? — спросила, хотя уже знала ответ.
— Мой… и Глеба.
Пауза.
Детективные истории — скучные штампы, в жизни куда страннее.
— Простите, — выдохнула она, — если бы только я знала… Я думала, он с вами уже не общается…
— Что?! — хором выдохнули с мальчиком. Я — потому что это был откровенный финал в стиле Агаты Кристи. Мальчик — потому что уронил свой вертолёт.
Мир разделился надвое: я — из ипотеки и семейных советов, и она — из фото, варенья и детских рисунков.
— И как давно… — голос у меня скачет, словно чужой, — как давно вы с ним?..
Я осекаюсь, глупый вопрос, и вижу, как по её щекам пробегает едва заметный румянец.
— Семь лет… — говорит тихо, почти шёпотом, посмотрев на сына. — Почти восемь, если считать с самого начала…
Мы молчим. Просто стоим друг напротив друга — две женщины, каждая думает одно и то же, только формулирует по-своему.
— А вы… — её взгляд коснулся моего пальца с обручальным кольцом, —…вы были вместе всё это время?
— Почти шесть лет… — отвечаю. — То есть, видно, что я опоздала…
Я вдруг смеюсь, но смех — острый, сухой — сразу застревает где-то в груди.
— Вы ведь не знали про нас? — спрашивает она и садится прямо на пол рядом с сыном — явно устала держать оборону.
— Нет, — голова идёт кругом. — Вообще ничего не знала!
Мальчишка вдруг вскакивает:
— Мама, а кто эта тётя? Она почему грустит?
Я смотрю на малыша, а внутри — и больно, и светло одновременно. Перед глазами бегает что-то пёстрое, будто калейдоскоп.
— Я… подруга вашего папы, наверное, — выдыхаю.
Он внимательно на меня смотрит — кажется, даже взрослые так не умеют разглядывать людей.
— У тебя тоже есть мой папа на телефоне? — вдруг спрашивает он с удивлением. — Я могу тебе его показать!
Его мама осторожно берет сына на руки:
— Сашенька, иди ко мне… Нам с тётей Катей нужно немного поговорить, хорошо?
Он кивает и убегает в комнату, а я иду следом за женщиной на кухню.
В этот момент меня сдавливает волной:
— Вы знали о моём существовании?
— Нет! — она качает головой, волосы падают на лицо. — Он всегда всё… очень путал. Пропадал. Но говорил… говорил, что работает, что это временно. Я хотела выгнать его полгода назад — не хватало сил. Но он… всегда находил слова, чтобы остаться.
Она вытерла слезу.
— Простите, — говорю, голос сиплый, — я не пришла устраивать сцен, или... Господи, я сама не знаю, что здесь ищу…
Помолчали. Только холодильник покашливал.
— А вы его любили? — вдруг спрашивает она.
— Да, — просто говорю, потому что не врать уже невозможно. — Верила ему, как себе. А вышло… как всегда.
Женщина смотрит в окно, измятый платочек в руке. Я вижу её шею, эти тонкие родинки, и думаю: вот оно, совпадение судеб, две половинки одной несыгранной песни.
— А он вас? — спрашиваю не громко.
— По-разному, — грустно усмехается. — Слов много, дел мало. Наверно, он… никому по-настоящему не принадлежал. Только сам себе.
Тишина в комнате — звенящая. Потом она вдруг добавляет, с лёгкой, почти невидимой улыбкой:
— А вы, правда, подруга?..
Я улыбаюсь в ответ. — С сегодняшнего дня — точно подруга…
В коридоре, обуваясь, я держу в руке тот самый ключ.
— Заберите, — говорит она мне. — Это часть вашей боли. А мне хватит своей.
Я долго смотрю на её руку. Потом беру ключ.
— Да, — говорю, — теперь моя очередь его потерять…
Поворачиваюсь к двери, задерживаюсь на полшага. Оборачиваюсь:
— Вы сильная. И… спасибо за честность. За кофе — тоже.
— Заходите ещё, — вдруг улыбается она. — Только без ключа, ладно?
На улице влажный туман — как молоко, из которого лепятся поздние зимние вечера. Ключ в ладони тяжёлый, холодный, как мелкая потеря — вроде гнутой ложки из детского набора. Я иду медленно, будто под ногами не асфальт, а зыбкая глина прошлого, и каждый шаг — с усилием.
Чем ближе дом, тем острее ощущаю: на самом деле “дом” исчез. Он сдулся, как лопнувший мыльный пузырь. Надо — и больно, и странно — учиться жить без всяких “мы”. Только “я”. Я и новый день.
В прихожей разуваюсь на автомате. Вереница мелких привычек — тапочки, телефон на полку, пальто на крючок — а внутри всё пусто. Непривычно тихо: ни привычного телефонного “ты где?”, ни запаха чая, ни шелеста чьих-то шагов.
Сажусь на кровать — прямо в пальто, ногами на пол. Ключ кручу меж пальцами. Вот он — символ всех обид и обещаний, навсегда оставшихся в прошлом. Пусть будет.
Обернулась к большому зеркалу: в отражении чужая женщина с усталым взглядом. Вот, думаю, оказывается, как выглядит разочарование. И почему-то не хочется плакать — слёзы будто внутри все кончились. А ведь ещё утром думала: “Как же без него?!” А теперь понимаю — “без него” получится. Иначе нельзя.
Мама звонит — она чувствует всегда, когда тревожно мне.
— Доченька, у тебя всё в порядке?
Я выдыхаю:
— Мам, нет. Но я справляюсь.
— Ты сильная, — слышу в трубке тихое. — Главное — не держи это в себе. Погрусти, потом отпусти.
Мамины слова — как горячее одеяло. И в них столько любви... того самого, настоящего.
Я ловлю себя на мысли, что будто заново учусь быть благодарной всему, что у меня осталось. Не улыбке сына, не руке любимого — а словам матери, своим привычкам, солнечной полоске на кухонной скатерти.
Потихоньку открываю окно — запускаю в комнату свежий вечер, полные мокрого воздуха ветви лип за окном, их запах.
И тихо, очень тихо, на всякий случай — чтобы никто не услышал — говорю отражению в зеркале:
— Я справляюсь.
Дни побежали цепочкой. Первый завтрак без него и без кома в горле. Первая поездка на рынок — никому не перезваниваю, не показываю покупки, не спрашиваю: “Купить ли рыбки?”
Ночью пишу длинное письмо — не отправлю, просто делюсь с бумагой тем, что не решаюсь сказать и маме. Благодарю себя за честность: вот, видишь, Катя, ты не сломалась.
Весна приходит почти внезапно. Я стою у балкона, моё любимое утро в городе: где-то кашляют голуби, внизу разнорабочие бодро торгуются за мешок песка. На кухне журчит чайник — и в этой несуетной тишине я вдруг понимаю: я снова хочу жить. Смеяться, читать книги, разговаривать с мамой и — когда-нибудь — самой стать чьей-то поддержкой.
Ключ всё ещё в ящике — но теперь он просто обломок былого, как детская игрушка, которую жалко выбросить. Я не злюсь на себя и не виню Её — ту женщину с ребёнком, которая доверилась и пострадала не меньше.
И вот однажды, в самый обычный день, она вдруг звонит.
— Привет. Можно — на кофе?.. Просто поговорить…
И я понимаю: это не про мужчин, не про предательство. А про поддержку — нашу, женскую, простую, бережную.
Соглашаюсь.
Выполнила ли я обещание — жить для себя? Наверное, ещё только учусь.
Но знаю точно: всё впереди. Всё получится.