Анна уже сидела в такси, когда вспомнила про паспорт. Лежал на тумбочке, а без него на выставку не попасть. Водитель развернулся молча.
Ключ в замке она повернула бесшумно. Сняла туфли. И замерла — с кухни доносился голос свекрови.
— Серёжа, ты меня слышишь вообще? Она же не дура.
— Мама, всё нормально, я же говорю.
Анна не дышала. Прижалась спиной к стене прихожей.
— Нормально? — голос Тамары Степановны резал, как стекло. — Три года ты при её деньгах, а что получил? Ничего! Она считает каждую копейку, будто ты наёмник. Дойная корова, вот кто она. Пашет в пекарнях, а ты что, шофёр?
— Не начинай...
— Я заканчиваю! Ты мужик или тряпка? За три года брака ты имеешь право на всё. И я не понимаю, зачем тянуть.
— Мам, я же всё сделал уже. Бумаги подписаны. Завтра деньги поступят.
Пауза. Анна почувствовала, как холод разливается по спине.
— И дом заложен? И бизнес?
— Всё. Дом, пекарни — всё под залог. Нотариус проверенный, чисто всё оформили. Завтра заберём деньги и съедем. Пусть разбирается.
Тамара Степановна засмеялась — коротко, зло.
— Вот и правильно. Пусть наконец поймёт, кто в доме хозяин.
Анна развернулась и вышла так же тихо, как вошла. Дверь закрыла бесшумно. Села в такси.
— Куда теперь? — спросил водитель.
— На Советскую. К пекарне.
Руки тряслись. Она сжала их в кулаки и смотрела в окно. Мимо плыли дома, вывески, люди. Обычный город. Обычный день. Только у неё под ногами вдруг разверзлась пропасть.
Ольга приехала через час. Подруга и бухгалтер — единственный человек, кроме Анны, кто знал всё о деньгах.
— Что случилось? — спросила Ольга, глядя на её лицо.
Анна рассказала. Коротко, сухо, как сводку. Ольга слушала, не перебивая, а потом достала телефон.
— Сейчас позвоню знакомому юристу. Нужно срочно проверить, что он там подписал.
— Ольга, как он мог? Я ничего не подписывала.
— Подделка. Или доверенность левая. — Ольга набрала номер. — Главное, не подавай виду. Ни слова ему. Будешь вести себя как всегда, понятно? Завтра утром разберёмся.
Анна кивнула, но внутри всё сжималось.
Дома Сергей встретил её с улыбкой. Обнял, поцеловал.
— Как съездила?
— Нормально. — Анна стянула куртку, повесила на крючок. — Устала очень.
— Садись, я ужин сделал.
На столе — салат, горячее, бокалы. Сергей разливал красное сухое, что-то рассказывал про встречу с друзьями. Анна слушала и видела его как будто через мутное стекло. Этот человек, который три года спал рядом, который целовал её по утрам — сейчас сидит напротив и врёт. Каждым словом, каждым жестом.
— Ты что-то молчишь, — заметил он.
— Голова раскалывается.
— Понятно. — Он потянулся через стол, накрыл её руку. — Ты слишком много работаешь, Аня. Может, махнём куда-нибудь? В отпуск. Я вот думаю — Турция или Греция?
Она смотрела на его руку на своей. Крупная, тёплая. Эта рука подписывала бумаги, которые должны отобрать у неё всё.
— Может быть, — выдавила она.
Ночью не спала. Лежала, смотрела в потолок. Сергей похрапывал рядом. Она думала: как он засыпает спокойно? Как можно планировать такое и потом приходить домой, целовать, обнимать?
Утром встала первой. Собралась как обычно. Сергей проводил до двери, снова обнял.
— Люблю.
— И я.
Она почувствовала, как эти два слова застревают в горле.
Юрист был молод, говорил быстро и по делу.
— Доверенность оформлена месяц назад. Подпись похожа на вашу, но это подделка. Нотариус тоже облажался — принял документы, не проверив толком личность.
— Что мне делать?
— Пишите заявление в полицию. Прямо сейчас. И второе — в банк, чтобы заблокировали перевод. У вас есть несколько часов.
Анна написала заявление. Рука не дрожала. Каждое слово ложилось твёрдо, чётко. Она представляла лицо Сергея, когда он узнает, что деньги не придут. Представляла Тамару Степановну.
В банке менеджер долго смотрел в экран, потом кивнул.
— Перевод заблокирован. Но вам нужно будет подтвердить мошенничество. Без этого деньги уйдут автоматом через три дня.
— Подтверждение у полиции.
— Тогда всё в порядке. Мы придержим.
Анна вышла из банка. Солнце било в глаза, но на душе было темно.
Вечером она пришла домой ровно в обычное время. Сергей сидел на диване с телефоном. Лицо каменное.
— Где была?
— На работе. — Анна повесила куртку. — А что?
Он встал, прошёл на кухню. Она последовала за ним. Сергей стоял у окна, смотрел во двор.
— Деньги не пришли, — бросил он, не оборачиваясь.
— Какие деньги?
Он резко обернулся.
— Не строй из себя дуру. Ты же всё знаешь.
Анна прислонилась к дверному косяку.
— Знаю. Позавчера вернулась за паспортом. Слышала ваш разговор с мамой. Про дойную корову. Про то, что ты три года при моих деньгах. Про дом и бизнес, которые ты заложил.
Сергей побледнел. Открыл рот, но она подняла руку.
— Не надо. Не ври. Перевод заблокирован. Полиция уже в курсе. Завтра придут, возьмут показания. Твои и мамины.
— Анна, подожди, я могу всё объяснить.
— Объяснить что? — Она сделала шаг вперёд. — Что ты подделал доверенность? Что нанял какую-то бабу, которая пошла к нотариусу под моим именем? Что хотел забрать мой дом, мои пекарни и свалить с деньгами?
— Это мама настояла! — Голос Сергея сорвался на крик. — Я не хотел, но она говорила, что я имею право. Что ты меня не ценишь.
Анна засмеялась. Коротко, зло.
— Твоя мама. Конечно. Она и за тебя решила, да? Она и бумаги подписала? Или всё-таки ты сам?
Сергей молчал. Потом сел на стул, опустил голову.
— Прости.
— Поздно. — Анна развернулась к выходу. — Завтра утром съедешь. К маме. Там и разбирайтесь.
— Анна, я всё верну. Я исправлюсь.
Она остановилась в дверях, но не обернулась.
— Ты ничего не вернёшь. Потому что ничего не брал. Ты просто пытался украсть.
Через два дня Ольга приехала с новостями. Сидели в пекарне, за столом в подсобке.
— Сергей на допросе всё рассказал. Сдал мать, сдал знакомого нотариуса, который помог с поддельной доверенностью. Плакал, просил снисхождения.
— А Тамара Степановна?
— Та орала, что ты их оболгала. Что сын три года с тобой честно жил, а ты его выгнала. Но когда ей зачитали протокол с признанием Сергея, заткнулась.
Анна кивнула. Ей не было их жаль.
— Что дальше?
— Условный срок обоим. Судимость. Компенсация морального вреда тебе. Плюс их теперь весь город знает. Сергей работу потерял — начальник не захотел держать мошенника. Тамара Степановна из квартиры съезжает, потому что соседи шпыняют. Говорят, стыдно в подъезде с ней встречаться.
Анна молчала. Представляла, как Тамара Степановна собирает вещи. Как Сергей ходит по съёмной комнате и понимает, что всё потерял. Дом, жену, работу, репутацию. И деньги, ради которых всё затевалось, так и не получил.
— Знаешь, — сказала Ольга, — я тебя в тот день запомнила. Когда ты пришла из банка после блокировки перевода. У тебя было такое лицо — ледяное. Я подумала: вот она какая, настоящая Анна. Не жена, не та, кого можно обмануть. А человек, который умеет защитить своё.
Анна посмотрела в окно. На улице весна, люди спешили по делам. Жизнь шла дальше.
— Просто я поняла одну вещь, — сказала она тихо. — Если ты не защищаешь то, что построил, тебя сомнут. Вот и всё.
Прошло полгода. Анна открыла четвёртую пекарню. Дом остался её. Бизнес — её. Сергей несколько раз пытался позвонить, потом писал. Она удалила его номер и заблокировала везде.
Однажды Тамара Степановна пришла к пекарне. Худая, постаревшая. Охранник не пустил, но Анна вышла сама.
— Что вам нужно?
— Простить его. — Голос свекрови дрожал. — Он же молодой, глупый. Жизнь сломаете.
Анна посмотрела на неё долго, внимательно.
— Это вы хотели сломать мою жизнь. Дойная корова, помните? А теперь пришли просить. Идите отсюда. И больше не появляйтесь.
Тамара Степановна открыла рот, но Анна уже развернулась и ушла в пекарню. Не оглянулась.
Вечером она сидела дома, в том самом доме, который чуть не потеряла. Пила чай, смотрела в окно. За стеклом зажигались огни. Город жил своей жизнью.
Анна подумала: а ведь если бы не забыла паспорт, ничего бы не узнала. Уехала бы на выставку, вернулась — а дом уже не её. И пекарни не её. И Сергей с матерью сидели бы где-то на Кипре, тратили её деньги.
Но она вернулась. Услышала. И защитила себя.
Она взяла телефон, открыла фотографии. Пролистала старые — вот они с Сергеем на свадьбе, вот на море, вот Новый год. Три года жизни. Три года, которые она считала счастливыми.
Анна удалила все фото. Одно за другим. Без сожаления.
Потом встала, прошлась по комнатам. Здесь больше не было его вещей, его запаха, его присутствия. Здесь была только она. И это было правильно.
На кухне она остановилась у окна. Посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Усталая женщина сорока лет. С морщинками у глаз. С седой прядью, которую она всё собиралась закрасить, но так и не закрасила.
Обычная женщина. Которая просто не дала себя уничтожить.
Анна вспомнила лицо Сергея на кухне, когда он говорил: "Прости". Вспомнила Тамару Степановну у пекарни: "Простить его". И поняла — они до сих пор не понимают. Думают, что дело в прощении. А дело в том, что прощать там нечего. Потому что они для неё больше не существуют.
Она выключила свет на кухне. Прошла в спальню. Легла в пустую постель. И впервые за полгода уснула спокойно. Без тяжести в груди. Без вопросов.
Потому что ответ она уже знала.
Иногда самая большая победа — это не наказание врагов. А возможность проснуться утром в своём доме, пойти на свою работу и знать: тебя не смогли сломать.
Утром Анна открыла пекарню как обычно. Включила свет, проверила выпечку, которую ночная смена оставила на витрине. Всё было на месте.
В дверь вошла Ольга с двумя стаканами кофе.
— Как спалось?
— Хорошо, — ответила Анна. И улыбнулась.
Ольга кивнула. Они выпили кофе молча, глядя в окно на утреннюю улицу.
— Знаешь, — сказала Ольга, — у меня вчера соседка спрашивала. Говорит: "Это правда, что твоя подруга мужа с матерью в полицию сдала?" Я говорю: "Правда". Она: "Жестоко как". А я ей: "Жестоко — это украсть у человека дом. А защитить своё — это справедливо".
Анна допила кофе, поставила стакан на стол.
— Правильно сказала.
Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. Не горько, не зло. Просто потому, что можно.
Потому что когда ты защитил своё, ты имеешь право смеяться.
Если понравилось, поставьте лайк, напишите коммент и подпишитесь!