— Да всё хорошо у нас, мам, — голос мой звучал ровно, будто заученная мантра. — Премию дали. Ужин приготовила. Завтра к стоматологу с Марком схожу. Всё нормально.
В трубке — одобрительное мычание. «Молодец, дочка. Радуйся, что всё стабильно». Я положила телефон и посмотрела на окно, где дождь рисовал на стекле унылые, стекающие вниз линии. Стабильно. Как бетонная плита.
Так прошли годы. Не дни, не месяцы — именно годы. Время слилось в одно серое пятно под названием «нормально». Я была Таней, тридцать семь, хорошая жена, ответственный сотрудник, обязательная дочь. У меня было всё для счастья по общепринятому чек-листу: муж, работа, ипотечная квартира с видом на парк. Не хватало только одного — меня самой. Той, что хочет.
Желания — странная вещь. Сначала они кричат, потом шепчут, а потом засыпают. Мои усыпили давно, нежно и методично.
Первый раз это случилось с профессией. Я мечтала рисовать эскизы одежды. Папа фыркнул: «Голодным художником будешь». Мама добавила: «Бухгалтер — это серьёзно». Я пошла на экономический. Карандаши для скетчей пылились на антресолях, а я выводила цифры в таблицах. «Это нормально, — говорили все вокруг. — Не всем же заниматься ерундой».
Потом пришла очередь путешествий. Я вырезала из журналов фото норвежских фьордов, грезила запахом океана. Марк, мой тогда ещё жених, обнял меня: «Дорого, Тань. И опасно. Давай лучше на дачу? Там воздух тот же». Мы купили машину. Я стала ездить на дачу каждые выходные. Смотреть на один и тот же забор. «Стабильность — это счастье», — говорил Марк за ужином. Я кивала.
Потом я перестала хотеть сменить прическу, купить платье не практичного черного, а ядовито-розового, поспорить, отказаться, попросить. Меня хвалили. «С Таней так легко, она не доставляет хлопот». «Танечка — образец адекватности». Я стала удобной. Для всех. Даже для себя. Просто встать, сделать дела, лечь. Без лишних мыслей, без дрожи в груди от какого-то «хочу».
Пока не пришла Алина. Моя младшая сестра, вулкан в миниатюре. Она ворвалась в наш с Марком ужин, пахнущая ветром, дешёвым вином и свободой.
— Лечу в Грузию! — выпалила она, сверкая глазами. — Встретила гида-альпиниста, он зовёт в поход. Бросила работу!
Марк отложил вилку. Его лицо стало маской спокойного осуждения.
— И как ты собираешься жить? Квартиру снимать? В твоём возрасте пора бы остепениться.
— Жить хочу! — парировала Алина. — А не существовать по графику. Тань, ты меня понимаешь?
Все посмотрели на меня. Марк — с ожиданием поддержки. Алина — с последней надеждой. Я открыла рот, чтобы сказать что-то разумное, успокаивающее. Но внутри что-то ёкнуло. Тупо и больно, как давно неиспользуемая мышца. Я увидела в её глазах тот огонь, пепел от которого я вымела из своей души годами назад.
— Понимаю, — тихо сказала я.
Марк недоумённо хмыкнул. Алина обняла меня, как союзника.
После её отъезда тишина в квартире стала гуще. Я ловила себя на том, что часами смотрю в одну точку. Марк не замечал. Он был поглощён проектом на работе. Наши разговоры свелись к «что купить» и «к кому ехать в гости в субботу».
Потом был случай в торговом центре. Я выбирала новую сковородку — старая пришла в негодность. Консультант, юная девушка с розовыми волосами, спросила: «Вам какую: простую или ту, что для идеального переворота блинчиков? Она дороже, но с ней даже скучное дело в удовольствие».
«Мне просто нормальную», — автоматически ответила я. «Просто нормальную». Эти слова повисли в воздухе. Я вдруг с жуткой ясностью осознала: я выбирала «просто нормальную» сковородку, «просто нормальную» жизнь, «просто нормальные» чувства. Я превратила себя в ассортимент товаров средней ценовой категории. Без изюминки. Без характера. Без желаний.
В ту ночь я не спала. Лежала и слушала, как Марк ровно дышит рядом. Мы с ним стали двумя параллельными рельсами, бегущими в никуда, никогда не пересекаясь. Когда я попробовала заговорить с ним об этом, о странной пустоте внутри, он потрепал меня по плечу.
— Устала ты, Тань. Осенняя хандра. Съезди к маме, пирогов напеки. Или в спа-салон сходи, я оплачу. Тебе просто развлечений не хватает.
Он не понял. Он предлагал пластырь, когда внутри росла зияющая трещина. Но самое страшное было даже не это. Самое страшное — я сама почти поверила, что мне просто «не хватает развлечений». Что всё в порядке. Так и живут люди.
Переломный момент наступил в среду. Банальный, будничный день. Мама позвонила, чтобы пожаловаться на соседку и в очередной раз спросить, когда же мы с Марком «подадим ей внука». Я, как обычно, стала мямлить что-то про карьеру и ипотеку.
— Да ладно тебе, — вздохнула мама. — Все через это проходят. Желания свои надо в кулак сжимать. Я вот в твои годы тоже мечтала… Да чего уж там.
— О чём, мам? — спросила я, и сердце забилось чаще.
— Да ерунда… Окончить курсы гидов-экскурсоводов. По Сочи водить туристов. Море, горы, люди… Но твой отец сказал, что это несерьёзно. И правильно сказал. Вот вырастила тебя, помогаю теперь. Это и есть жизнь.
В её голосе не было горечи. Было смирение. То же самое, что я слышала в собственном голосе уже много лет. В этот миг я увидела цепь. Длинную, ржавую. Мама передала её мне, а я, не сопротивляясь, надела. И готовилась, кажется, передать дальше. Несуществующему ребёнку.
Я вышла на балкон. Шёл дождь. Тот самый, осенний, бесконечный. И вдруг это случилось. Не вспышка, нет. Это было тихое, но неотвратимое щелканье, будто сработал давно забытый замок. Во мне проснулось первое за десятилетия настоящее, дикое, неудобное ЖЕЛАНИЕ. Я захотела, чтобы этот дождь смыл с меня всё. Стер краску «нормальности» до основания. Чтобы ветром унесло эту удобную, предсказуемую, мёртвую жизнь. Желание было таким острым, таким физическим, что у меня перехватило дыхание. Оно не про сковородку, не про поездку. Оно про то, чтобы снова почувствовать, что я живая. Что я есть.
— Марк, — сказала я, вернувшись в комнату. Он смотрел телевизор. — Я ухожу.
Он даже не отвёл глаз от экрана.
— Куда? Уже поздно. Завтра рано вставать.
— Нет. Я ухожу от тебя. От всего этого.
Теперь он посмотрел на меня. Сначала с недоумением, потом с раздражением.
— Таня, хватит истерик. Опять накрутила себя чем-то? Что случилось? Всё ведь нормально!
Это слово — «нормально» — прозвучало как приговор. Как итог. В нём была вся наша жизнь. Вся моя жертва, которую никто даже не заметил.
— Со мной случилось то, что я проснулась, — сказала я тихо, но так, что каждый звук отдавался грохотом в тишине. — Я двадцать лет играла роль «нормальной» женщины. Удобной дочери, примерной жены, ответственного работника. И знаешь что? Меня съела эта роль. Во мне ничего не осталось. Ни злости, ни радости, ни… желания жить. А не существовать. Ты с этим смирился. Мои родители смирились. Я сама почти смирилась. Но это — ненормально.
Он встал, его лицо покраснело.
— Ты с ума сошла? Из-за какой-то депрессии рушить всё? У нас дом, планы! Что люди скажут?
— А что скажет моя душа, когда она окончательно умрёт? — выдохнула я. — Что я скажу себе в шестьдесят лет? Что я всю жизнь боялась захотеть? Я больше не могу, Марк. Мне больно дышать этим воздухом «нормальности».
Я видела, как он не понимает. Искренне, всем своим существом. Для него мир рушился из-за женского каприза. Он не видел той цены, которую я заплатила. Цены в виде себя.
Я ушла. Не с чемоданом вещей. С маленькой сумкой. Оставила ключи, кольцо на столе. Первую ночь провела в дешёвой гостинице у вокзала. Плакала не от горя, а от странного, щемящего чувства — будто с меня сняли скафандр, в котором я летала двадцать лет, и вот я впервые ощутила, как ветер касается кожи. Он был холодным, колким, пугающим. И невероятно живым.
Сейчас я пишу эти строки в маленькой мастерской на окраине города. Я её сняла. Здесь пахнет краской, деревом и свежим кофе. На мольберте — мой первый за двадцать лет эскиз. Он кривой, неумелый. Он прекрасный. Я устроилась официанткой в уютное кафе, чтобы платить за мастерскую. Иногда приходит Алина, мы пьём вино и говорим обо всём на свете. Иногда звонит мама. Она до сих пор не понимает, но в её голосе, кроме упрёков, пробивается что-то вроде любопытства. Марк подал на развод. Это было ожидаемо.
Я не нашла волшебной таблетки. Денег мало. Будущее неясно. Иногда накатывает жуткий страх. Но есть одно, самое главное отличие.
Я снова хочу.
Хочу научиться смешивать краски так, чтобы получался цвет заката над морем, которого я ещё не видела. Хочу однажды встать и поехать на вокзал, купить билет в первый попавшийся город. Хочу завести собаку. Или кошку. Хочу громко смеяться, даже если это не «нормально» для моих лет. Хочу встречать рассветы и не бояться, что не высплюсь перед работой.
Я возвращаю себя. По крупице. По желанию.
И теперь я знаю, что самое страшное — это не кризис, не скандал и не крах ожиданий. Самое страшное — когда ты перестаёшь хотеть, а мир вокруг с облегчением вздыхает и говорит: «Наконец-то. Теперь ты нормальная». Не верьте этому. Ваши желания — это не роскошь, не ерунда и не блажь. Это пульс. Это карта, ведущая к себе. Не дайте миру её стереть.
Потому что жить, не желая, — это не жизнь. Это тихий уход, растянутый на десятилетия. И он никогда не бывает нормальным.