Чемодан не закрывался. Старый, потертый, с надломленной ручкой — он словно сопротивлялся, не желая покидать квартиру, в которой пролежал на антресолях двадцать лет. Елена Сергеевна нажала на крышку обеими руками, чувствуя, как предательски дрожат колени. Замок щелкнул, прикусив край её любимой вязаной кофты.
— Мам, ну ты скоро? — Голос Марины звучал из коридора. Не грубо, нет. В этом голосе была та особенная, звенящая интонация, с какой говорят с тяжелобольными или с маленькими детьми, когда хотят заставить их выпить горькое лекарство. — Такси уже пять минут ждет. Там счетчик капает.
Елена Сергеевна выпрямилась, оглядывая комнату. Свою комнату. Обои в мелкий цветочек, которые она клеила сама, когда Марина пошла в первый класс. Шторы, которые она подшивала ночами. Диван, на котором умирал её муж, отец Марины. Теперь здесь пахло пылью и чужой решимостью.
— Иду, Мариша. Иду.
Она подхватила чемодан. Он оказался неожиданно тяжелым, словно она упаковала туда не одежду, а всю тяжесть прожитых здесь лет.
В прихожей стояли Марина и Вадим. Зять смотрел в телефон, старательно делая вид, что проверяет важную почту. Он был неплохим парнем, этот Вадим. Вежливым. Всегда поздравлял с Восьмым марта. Но сейчас он не поднимал глаз.
Марина же стояла, скрестив руки на груди. Ей было двадцать восемь, она была красива той современной, ухоженной красотой, которая требует денег и уверенности в себе. Сейчас её лицо выражало нетерпение, смешанное с чувством вины, которое она старательно давила в себе.
— Мам, вот ключи от «однушки» тети Вали, — Марина сунула в руку матери связку. — Ты же понимаешь, это временно. Пока мы сделаем ремонт в детской. Ну невозможно же втроем... скоро вчетвером... в двух комнатах. Нам нужно личное пространство.
— Я понимаю, — тихо сказала Елена Сергеевна.
Она действительно понимала. Или старалась понять. Неделю назад состоялся тот самый разговор на кухне. Вадим молчал, помешивая чай, а Марина говорила. Говорила о том, что они молодая семья. Что мамины советы по воспитанию будущего внука — это «прошлый век». Что её присутствие создает напряжение.
«Ты пойми, мам, мы тебя любим. Но ты нам... как бы это сказать... ты нам мешаешь развиваться. Ты душишь своей заботой. Нам нужно жить самим. Без оглядки. Честно говоря, сейчас, в этом доме, ты нам просто не нужна».
Эта фраза — «ты нам не нужна» — не была произнесена с криком. Она вылетела легко, как пробка из бутылки шампанского, но ударила больнее пощечины.
Елена Сергеевна не стала спорить. Она всю жизнь жила по принципу «лишь бы дочке было хорошо». Отказалась от личной жизни после смерти мужа. Работала на двух работах, чтобы оплатить Марине институт. Продала дачу, чтобы сыграть им красивую свадьбу. И вот теперь, ради их счастья, она должна была исчезнуть.
— Продукты я тебе заказала доставкой на новый адрес, — продолжала тараторить Марина, избегая смотреть матери в глаза. — Интернет там завтра подключат.
— Спасибо.
Елена Сергеевна взялась за ручку двери. Той самой двери, которую она столько раз открывала с радостью, возвращаясь домой.
— Мам, — Марина вдруг шагнула вперед, словно хотела обнять, но остановилась на полпути. — Не делай такое лицо, пожалуйста. Мы же не на улицу тебя выгоняем. Квартира тети Вали пустует, там район тихий. Тебе там будет спокойнее. Отдохнешь от нашего шума.
— Конечно. Я отдохну.
Вадим наконец оторвался от телефона и открыл входную дверь, пропуская тещу.
— Счастливо оставаться, Елена Сергеевна. Я потом занесу коробки с книгами, в багажник всё не влезло.
— Не надо, Вадик. Я потом сама. Или... выбросьте их.
Она вышла на лестничную площадку. Дверь за спиной закрылась не сразу. Она слышала, как щелкнул один замок, потом второй. И только потом наступила тишина.
Лифт не работал. Елена Сергеевна потащила чемодан по ступеням вниз, с пятого этажа. На третьем она остановилась, чтобы перевести дух. Сердце колотилось где-то в горле. Ей было пятьдесят пять лет. Она была учителем литературы с тридцатилетним стажем. Она вырастила дочь. И сейчас она чувствовала себя бездомной собакой, которую вывезли в лес, дали миску корма и сказали: «Так будет лучше для всех».
На улице моросил мелкий, противный октябрьский дождь. Такси действительно ждало — желтая машина с шашечками, яркое пятно в сером дворе.
Водитель, пожилой мужчина с усами, молча вышел, забрал у неё чемодан и убрал в багажник. Елена Сергеевна села на заднее сиденье.
— Куда едем? — спросил водитель, глядя на неё в зеркало заднего вида.
Она назвала адрес. Окраина города. Старая «хрущевка», доставшаяся Вадиму от какой-то дальней родственницы. Квартира, в которой никто не жил лет пять, с запахом сырости и старой мебели.
Машина тронулась. Елена Сергеевна смотрела в окно на удаляющийся дом. В окнах её бывшей квартиры — на четвертом этаже — уже зажегся свет. Теплый, желтый электрический свет. Она представила, как Марина сейчас выдыхает с облегчением: «Ну всё, уехала», как Вадим обнимает её за плечи, как они начинают планировать, где будет стоять детская кроватка. Там, где раньше стояло её бюро с тетрадками учеников.
В сумочке пиликнул телефон. Сообщение от Марины: «Мамуль, ты доехала? Не обижайся, правда. Мы приедем в выходные, привезем пирог».
Елена Сергеевна не ответила. Она выключила телефон.
— У вас всё в порядке? — спросил таксист. Видимо, он заметил, как по её щеке катится слеза, которую она не успела вытереть. — Выглядите так, будто похоронили кого-то.
Елена Сергеевна посмотрела на своё отражение в темном стекле. Уставшие глаза, седая прядь, выбившаяся из прически, побледневшая помада.
— Нет, — твердо сказала она, и собственный голос показался ей чужим. — Не похоронила. Просто... просто сегодня закончилась одна жизнь.
— А новая началась? — философски заметил водитель, поворачивая руль.
— Не знаю, — честно ответила она. — Очень надеюсь, что я её переживу.
Она еще не знала, что «однушка» тети Вали окажется не просто временным пристанищем. Она не знала, что завтра, разбирая вещи, она найдет в кармане старого пальто, которое собиралась выбросить, забытый лотерейный билет, который Марина подарила ей в шутку на Новый год и о котором все забыли.
Но пока она просто ехала сквозь дождь, чувствуя, как внутри разрастается огромная, звенящая пустота. Пустота, которую больше нечем было заполнить — ни заботой о дочери, ни проверкой тетрадей, ни ожиданием внуков. Она была свободна. И это было самое страшное чувство на свете.
Она закрыла глаза и впервые за много лет разрешила себе разозлиться. Не на Марину, нет. На себя. За то, что позволила сделать себя «лишним элементом» в уравнении собственной жизни.
— Остановите здесь, — вдруг сказала она, когда они проезжали мимо ярко освещенного парка в центре.
— Но мы не доехали, — удивился водитель. — До адреса еще километров десять. Дождь ведь.
— Ничего. Я хочу пройтись. Выгружайте чемодан.
Она вышла под дождь. Стояла посреди тротуара, мокрая, с нелепым чемоданом, и смотрела на огни большого города. Ей было страшно до дрожи. Но она знала одно: в ту квартиру на окраине, пахнущую старостью и безнадежностью, она сегодня не поедет. Она не поедет туда умирать заживо.
Елена Сергеевна достала телефон, включила его и набрала номер, который не набирала двадцать лет.
Гудки шли долго.
— Алло? — раздался в трубке удивленный мужской баритон. — Лена? Неужели это ты?
— Я, Андрей. Ты когда-то говорил, что если мне понадобится помощь, я могу позвонить. Предложение еще в силе?
Андрей приехал через двадцать минут. Из серебристого внедорожника, который выглядел на этой мокрой улице как космический корабль, вышел высокий мужчина в кашемировом пальто. Он не побежал, не засуетился, но шел к ней с такой уверенностью, что дождь, казалось, расступался перед ним.
Елена Сергеевна сжалась, вцепившись в ручку чемодана. Двадцать лет назад Андрей был бедным аспирантом, безнадежно влюбленным в молодую учительницу литературы, которая уже была замужем. Тогда она сказала ему: «У нас ничего не может быть, у меня семья, Маришка маленькая». Он уехал в столицу, и слухи доносили, что он стал крупным издателем.
— Лена? — Он остановился в шаге от нее.
В свете фонаря он разглядывал её мокрое лицо, слипшиеся волосы, старый чемодан. Елена ожидала увидеть в его глазах жалость — самое страшное, что может увидеть женщина в глазах бывшего поклонника. Но там было другое. Ярость. Холодная, сдержанная ярость, направленная не на неё.
— Садись в машину, — сказал он, легко, одной рукой подхватывая её неподъемный чемодан. — Ты продрогла до костей.
В салоне пахло дорогой кожей и парфюмом с нотками сандала. Елена дрожала, не попадая зуб на зуб. Андрей молча включил печку на полную мощность и протянул ей свой шарф.
— Я не спрашиваю, что случилось, — сказал он, выруливая на проспект. — Чемодан и твои глаза говорят сами за себя. Марина?
— Марина, — выдохнула Елена. — Я стала... лишней. Мешала их личному пространству.
Андрей хмыкнул, сжимая руль так, что побелели костяшки пальцев.
— «Личное пространство»... Модное слово для обыкновенного эгоизма. Куда тебя везти?
— Я не знаю, — честно призналась она. — У меня есть ключи от квартиры на окраине. Там нет света и пахнет плесенью. Но я туда не хочу. Андрей, мне стыдно, что я позвонила. Я просто... испугалась.
— Глупости. Мы едем в «Метрополь». Тебе нужно принять горячую ванну, выспаться и позавтракать не овсянкой на воде. А завтра решим.
В тот вечер она впервые за многие годы пила коньяк, сидя в махровом халате в номере люкс. Андрей не приставал с расспросами, не лез в душу. Он просто сидел в кресле напротив, рассказывал какие-то забавные истории из издательского бизнеса и смотрел на неё так, словно ей все еще было тридцать пять.
— Ты знаешь, — сказала она, когда бутылка опустела наполовину. — Я ведь всю жизнь положила на то, чтобы быть «хорошей матерью». Я отказалась от поездки в Париж по обмену опытом, потому что Марина болела ветрянкой. Я не вышла замуж за Петра Ивановича, хирурга, потому что Марине не нравился его запах. Я растворилась в ней. И знаешь, что самое обидное?
— Что?
— Что она права. Я действительно стала пустой. Мне нечем жить, кроме их жизни. Я — оболочка.
— Ты — не оболочка, Лена. Ты — неотредактированная рукопись, — мягко возразил Андрей. — Просто редактор был плохой. А теперь ты сама себе редактор.
Утром Андрей уехал на встречу, оставив ей записку: «Отдыхай. Вечером заеду, поужинаем. Карта привязана к счету, пин-код — год твоего рождения. Купи себе что-нибудь. Пожалуйста».
Елена Сергеевна долго смотрела на пластиковую карту, лежащую на тумбочке. Пользоваться чужими деньгами она не могла. Гордость — это все, что у неё осталось.
Она оделась в свою вчерашнюю, уже высохшую одежду, и машинально сунула руку в карман пальто. Пальцы нащупали плотную бумажку. Тот самый лотерейный билет. «Русское лото», новогодний тираж. Марина сунула ей его первого января со смехом: «Мам, на, вдруг выиграешь миллион и уедешь в кругосветку, ха-ха».
Елена спустилась в лобби отеля. Там был компьютер для гостей. Дрожащими руками она вбила номер билета на сайте.
Цифры на экране заплясали. Она протерла глаза. Перепроверила. Еще раз.
Сумма была не космической — не миллиард, о котором кричат в рекламе. Но там было пять миллионов рублей.
Елена села на стул, боясь упасть. Пять миллионов. Это стоимость хорошей «однушки» или скромной «двушки» в спальном районе. Или... или свободы.
Впервые за сутки она расхохоталась. Истерично, громко, пугая администратора на ресепшене. Дочь выгнала её, чтобы освободить место, а судьба подкинула ей ключ к собственной двери.
Она не стала звонить Марине. Она позвонила риелтору.
Тем временем в квартире, которую Елена покинула вчера, царил хаос.
Марина стояла посреди кухни, глядя на гору немытой посуды. Прошло всего два дня, а квартира словно заросла грязью. Раньше, приходя с работы, Марина находила ужин на плите, выглаженное белье и чистые полы. Мама была незаметной феей быта.
— Марин, а где мои синие рубашки? — крикнул из спальни Вадим.
— Я не знаю, Вадик! Посмотри в шкафу!
— Там нет. Елена Сергеевна всегда их вешала справа. А теперь там пусто.
— Так погладь сам! — рявкнула Марина, чувствуя, как внутри закипает раздражение.
Она чувствовала себя странно. Свобода, о которой она так мечтала, оказалась с привкусом несвежего белья и пригоревшей яичницы. Но главное — её мучило молчание. Мама не звонила. Телефон был недоступен.
Марина дважды набирала номер. «Абонент выключен».
— Может, съездишь к ней? — предложил Вадим, жуя бутерброд вместо нормального ужина. — Проведаешь. Заодно спросишь про рецепт борща, а то твой суп... ну, ты поняла.
— Съезжу, — процедила Марина. — В выходные. Ей нужно время, чтобы остыть и понять, что мы правы. Ей же самой там лучше, никто не дергает.
Прошел месяц.
Елена Сергеевна сидела в парикмахерском кресле. Зеркало отражало незнакомую женщину. Стильная стрижка каре, благородный каштановый оттенок вместо неопрятной седины. На ней был брючный костюм песочного цвета и новые туфли.
Андрей сидел на диванчике в салоне и листал журнал, но Елена видела, как он поглядывает на неё.
Они не стали любовниками в привычном смысле слова. Пока нет. Это была бережная, взрослая близость двух людей, которые слишком много теряли. Елена настояла на том, что деньги от выигрыша она потратит на себя, а не на жилье. Андрей предложил ей работу — стать корректором и литературным консультантом в его издательстве.
— У тебя идеальное чувство языка, Лена, — говорил он. — Мне нужны такие люди. А жить... Жить пока будешь в моей гостевой квартире в центре. Это служебное жилье, не спорь.
Она согласилась.
В тот день они шли по осеннему бульвару. Елена чувствовала себя так, словно сбросила с плеч мешок с цементом. Она дышала. Она смотрела на витрины. Она говорила о литературе, о театре, о политике — о вещах, которые Марине были скучны.
— Андрей, — вдруг остановилась она. — Я хочу съездить к ней.
— К дочери?
— Да. Я не звонила месяц. Они, наверное, думают, что я сижу в той «хрущевке» и плачу в подушку. Мне нужно забрать остатки вещей. И... поставить точку.
— Я отвезу тебя, — кивнул Андрей.
Подъезжая к своему бывшему дому, Елена почувствовала знакомый холодок в груди. Но теперь он был слабее. Она знала, что вечером вернется в уютную, чистую квартиру, где на столе стоит букет свежих цветов, а не список лекарств.
Она не стала предупреждать о визите. Своим ключом открыла дверь.
В квартире было шумно. Работал телевизор, кто-то громко спорил.
— Ты опять не вынес мусор! Здесь воняет! — это был голос Марины. Он срывался на визг.
— А ты опять заказала пиццу! Я скоро в двери не пролезу! Твоя мать хоть готовила нормально! — огрызался Вадим.
Елена Сергеевна вошла в коридор. Огляделась. На полу валялись кроссовки, на зеркале слой пыли. В воздухе висело тяжелое напряжение несчастливой семьи.
— Добрый вечер, — громко сказала Елена Сергеевна.
Голоса стихли мгновенно. Из кухни высунулась Марина — в заляпанном халате, с немытым пучком на голове. Следом вышел Вадим, в растянутых трениках.
Они уставились на элегантную женщину в дорогом пальто, с укладкой и макияжем, которая стояла в их прихожей. Марина моргнула, словно не узнавая.
— Мама? — неуверенно спросила она.
— Здравствуй, Марина. Здравствуй, Вадим.
— Мам, ты... ты как выглядишь? — Марина сделала шаг вперед, вытирая руки о халат. — Ты где была? Мы звонили! Мы ездили к тете Вале, соседи сказали, что там никто не появлялся! Мы думали, ты умерла! Мы в морги звонили!
— Я жива, — спокойно ответила Елена. — Более чем. Я приехала забрать зимние сапоги и книги.
— Какие книги? — растерялся Вадим. — Елена Сергеевна, вы что, клад нашли?
Елена прошла в свою бывшую комнату. Там было накурено (Вадим начал курить в квартире?), на её диване были навалены какие-то коробки. Детской кроватки не было и в помине.
— Я не нашла клад, Вадим. Я нашла себя, — она начала складывать книги в принесенную сумку.
Марина стояла в дверях, наблюдая за матерью. В глазах дочери плескалась смесь обиды, зависти и испуга.
— Ты нас бросила, — вдруг заявила Марина. — Ты просто исчезла. А нам было тяжело! У меня токсикоз, Вадиму зарплату урезали. Мы думали, ты подуешься пару дней и вернешься. Помогать.
Елена замерла с томиком Чехова в руках. Она медленно повернулась к дочери.
— Помогать? Но ведь я вам не нужна, Мариша. Ты сама сказала. Я мешала вам развиваться. Ну как, развились?
Марина покраснела пятнами.
— Это было сказано в сердцах! И вообще, ты бабушка! Это твой долг!
— Мой долг был вырастить тебя человеком. Кажется, с этим я не совсем справилась, — Елена застегнула сумку. — Я живу теперь в другом месте. У меня работа. У меня личная жизнь.
— Личная жизнь? — Марина нервно хихикнула. — В пятьдесят пять? С кем, с пенсионером-шахматистом?
В этот момент в прихожей раздался звонок домофона. Елена сняла трубку.
— Лена, я внизу, — раздался уверенный голос Андрея, слышный даже в тишине коридора. — Поторопись, мы опаздываем в театр.
Марина и Вадим переглянулись.
— Я ухожу, — Елена направилась к выходу.
— Мам, постой! — Марина вцепилась ей в рукав. Это был жест отчаяния. — Мам, у нас правда проблемы. Нам не хватает денег. Кредит за машину, ремонт... Может, ты вернешься? Хотя бы на время? Мы выделим тебе угол. Ну, пока я в декрете...
Елена Сергеевна посмотрела на руку дочери на своем рукаве. Потом на её лицо. Раньше она бы растаяла. Она бы сняла пальто, надела передник и пошла варить суп, отдавая последние копейки зятю.
Но сейчас она вспомнила холодный дождь, тяжелый чемодан и закрытую перед носом дверь.
Она аккуратно, но твердо отцепила пальцы дочери от своего рукава.
— Прости, Марина. Но «угол» мне больше не нужен. У меня есть дом.
Она вышла на лестничную площадку.
— А как же мы?! — крикнула ей вслед дочь.
Елена не обернулась. Но она еще не знала, что этот разговор — лишь прелюдия. Что через неделю Марина придет к ней на работу, и не одна, а с новостью, которая заставит сердце Елены дрогнуть. Новостью, которая поставит под угрозу её новое, хрупкое счастье с Андреем.
Издательство «Новый Век» располагалось в старинном особняке с высокими потолками и лепниной. Елена Сергеевна сидела за своим столом, вычитывая рукопись молодого автора. Ей нравилась эта работа: тихий шелест страниц, запах кофе, уважительные кивки коллег. За этот месяц она помолодела лет на десять. Исчезла вечная тревога в глазах, разгладилась скорбная складка у губ. Андрей был рядом — ненавязчивый, надежный, словно каменная стена, о которую она мечтала опереться всю жизнь.
Секретарь Леночка заглянула в кабинет, виновато кусая губы:
— Елена Сергеевна, к вам тут... девушка. Скандалит. Говорит, что дочь. Пустить?
Сердце Елены пропустило удар. Она отложила ручку.
— Пусти, Лена.
Марина ворвалась в кабинет как ураган. Она была растрепана, пальто расстегнуто, в руках скомканный платок. Она сильно изменилась за этот месяц — подурнела, черты лица заострились. Беременность уже была заметна, но она не придавала ей той мягкости, о которой пишут в книгах.
Марина плюхнулась на стул для посетителей, не поздоровавшись.
— Ну, здравствуй, мама. Хорошо устроилась. Кожаное кресло, центр города. А мы там, значит, загибаемся?
— Здравствуй, Марина, — Елена сохраняла внешнее спокойствие, хотя пальцы предательски дрожали. — Я не знала, что вы «загибаетесь». Я думала, вы наслаждаетесь личным пространством.
— Хватит язвить! — взвизгнула Марина. — Вадим потерял работу. Его сократили неделю назад. Нам нечем платить ипотеку за ремонт, который мы начали! Банк звонит каждый день. А ты...
Она обвела взглядом кабинет.
— А ты, оказывается, богатая невеста. Я узнала про лотерею. Тетя Валя проболталась, ты ей звонила спрашивать про коммуналку. Пять миллионов, мама! Пять! И ты молчала? Крысила деньги от родной дочери, от внука?
В дверях появился Андрей. Он услышал крики и пришел мгновенно. Встал за спиной Елены, положив руку на спинку её кресла. Жест защиты.
— Выбирайте выражения, Марина, — ледяным тоном произнес он.
— А ты не лезь! — огрызнулась дочь. — Это наш семейный разговор. Мама, слушай меня. Ситуация критическая. Вадим в депрессии, он пьет. Мне страшно с ним оставаться. Я решила: я переезжаю к тебе.
Елена опешила.
— Ко мне? Куда?
— Ну, ты же живешь у своего... у Андрея? Значит, квартира тети Вали свободна? Нет, там ремонт нужен... Слушай, у Андрея же большая квартира? Я видела фото в интернете, он известный человек. Там места всем хватит. Я перееду к вам. Мне нужен уход, покой, витамины. Я же ношу твоего внука! А Вадим пусть сам разбирается со своими долгами, я подам на развод.
Марина говорила быстро, уверенно, словно этот план был единственно верным. Она уже всё решила: мама снова станет удобной функцией, а богатый ухажер мамы — спонсором.
— Подожди, — тихо прервала её Елена. — Ты хочешь бросить мужа в беде, переехать в чужой дом к мужчине, которого ты едва знаешь, и сесть мне на шею?
— Я хочу, чтобы ты вела себя как мать! — Марина ударила ладонью по столу. — Ты обязана мне помогать! Ты выиграла деньги! Отдай их нам, закрой кредиты Вадима, или пусти меня жить к себе на полное обеспечение. Иначе...
— Иначе что? — спросил Андрей.
Марина прищурилась. В её глазах блеснул злой огонек манипулятора, который идет ва-банк.
— Иначе вы этого ребенка не увидите. Никогда. Я напишу отказ от общения. Я запрещу тебе приближаться к внуку на пушечный выстрел. Ты умрешь в одиночестве, мама, в этом своем кожаном кресле, и никто не подаст тебе стакан воды. Выбирай: или ты спасаешь нас сейчас, или ты нам не мать и не бабушка.
В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как тикают дорогие напольные часы в углу.
Елена Сергеевна смотрела на дочь и видела перед собой не взрослую женщину, а капризного подростка, который привык, что любой «косяк» можно исправить мамиными руками. Она вспоминала, как писала за Марину рефераты в институте. Как брала кредиты на её «хотелки». Она сама вырастила этого монстра. Своей слепой любовью.
Она медленно встала.
— Марина, — голос Елены звенел сталью. — Помнишь, ты сказала: «Ты нам не нужна»?
— Ну я же извинилась!
— Нет. Ты не извинилась. Ты просто испугалась трудностей. А теперь послушай меня. Денег я тебе не дам.
Марина открыла рот, хватая воздух, как рыба.
— Эти деньги — моя подушка безопасности. Моя старость. Моё здоровье. Я не брошу их в бездонную яму ваших с Вадимом ошибок. И жить со мной вы не будете. У Андрея свой дом, свои правила, и превращать его в коммуналку я не позволю.
— Ах так? — Марина вскочила, лицо её пошло красными пятнами. — Значит, мужик тебе дороже дочери? Променяла семью на штаны? Хорошо. Забудь мой номер. Внука ты не увидишь!
Она развернулась к выходу, уверенная, что сейчас мама окликнет её, заплачет, побежит следом, сунет в руку карту...
— Стой, — сказала Елена.
Марина победно замерла на пороге. Сработало!
— Я не закончила, — Елена подошла к дочери. — Я не дам тебе рыбу, Марина. Я могу дать удочку. Если ты разводишься с Вадимом — это твое решение. Я оплачу тебе курсы переквалификации, чтобы ты могла работать удаленно в декрете. Я помогу купить коляску и кроватку. Я буду приходить гулять с малышом по выходным, если ты позволишь. Но содержать взрослых, здоровых людей я больше не буду. Никогда.
— Ты... ты чудовище! — выплюнула Марина. — Оставь свои подачки себе! Ненавижу!
Дверь хлопнула так, что со стены упал календарь.
Елена Сергеевна стояла посреди кабинета, глядя на закрытую дверь. Ноги подкосились, и она бы упала, если бы Андрей не подхватил её. Он усадил её на диван, налил воды.
— Я всё сделала правильно? — спросила она, глядя на него полными слез глазами. — Андрей, я потеряла дочь?
— Ты поступила как взрослая женщина, Лена. Ты перестала быть жертвой. А Марина... Ей нужно время. Жизнь — лучший учитель, куда более строгий, чем ты.
Прошло полгода.
Весна в этом году была ранняя и бурная. Елена и Андрей выходили из ЗАГСа. На Елене было элегантное кремовое платье, в руках — букет тюльпанов. Это была скромная регистрация, только для двоих.
Они смеялись, обсуждая, в какой ресторан пойти, когда у Елены зазвонил телефон. Незнакомый номер.
— Алло?
— Мам... привет. — Голос Марины был тихим, неузнаваемым. Усталым.
Елена остановилась, сжав руку Андрея.
— Привет, Марина.
— Мам, я в роддоме. Я родила. Мальчик. Три шестьсот.
— Поздравляю, — искренне сказала Елена. — Как ты себя чувствуешь?
— Плохо, мам. Страшно. — Марина помолчала, и в трубке послышался сдавленный всхлип. — Вадим ушел окончательно. Квартиру мы продаем, чтобы закрыть долги. Мне придется ехать в «однушку» к тете Вале, если ты... если ты еще разрешаешь.
— Квартира тети Вали в твоем распоряжении. Я оплатила коммуналку за год вперед.
— Спасибо, — тихо сказала Марина. — Мам... ты придешь? На выписку. Мне больше некого звать.
Елена посмотрела на Андрея. Тот все понял и ободряюще кивнул.
— Я приду, Марина. Мы придем. С Андреем.
— Хорошо. Пусть с Андреем. Мам... ты была права. Насчет всего. Мне очень тяжело сейчас. Я, наверное, плохая дочь.
— Ты просто учишься быть взрослой, доченька. Это больно. Но это проходит.
Елена положила трубку. Солнце слепило глаза, отражаясь в лужах.
Она знала, что впереди будет нелегко. Марина еще не раз попытается сманипулировать, еще будут обиды и ссоры. Но главное уже произошло: пуповина была перерезана.
Елена больше не была «лишней». Она не была «прислугой» или «удобной мамой». Она была Еленой Сергеевной, любимой женщиной, профессионалом и — теперь уже — бабушкой.
— Ну что? — спросил Андрей, обнимая её за плечи. — Едем за цветами для внука?
— Едем, — улыбнулась она. — Только сначала шампанского. За нас.
Она посмотрела в весеннее небо. Где-то там, в небесной канцелярии, кто-то поставил галочку напротив её имени: «Урок пройден». Она не просто вернула себе жизнь — она впервые за пятьдесят пять лет присвоила её себе.
И оказалось, что когда ты нужна сама себе — ты становишься нужна всему миру.
