В огромном панорамном окне гостиной, расположенной на двадцатом этаже, билась московская осень. Свинцовые тучи, казалось, цеплялись брюхом за шпили высоток, а дождь, смешанный с мокрым снегом, оставлял на стекле длинные, похожие на шрамы, следы.
Елена стояла спиной к комнате, сжимая в руке бокал с остывшим красным вином. В отражении темного стекла она видела не столько огни города, сколько силуэт своего мужа, Олега. Он сидел за обеденным столом из массива дуба — столом, который купила она, как и квартиру, как и машину, стоящую на подземной парковке, — и нервно крутил в руках телефон.
— Лен, ну перестань, — голос Олега звучал просительно, с той самой интонацией, которую она ненавидела больше всего. Интонацией побитой собаки, которая знает, что её впустят в дом, если она достаточно жалобно заскулит. — Это же не просто каприз. Это здоровье. Ты же знаешь, у мамы давление, сосуды... Ей нужен этот санаторий.
Елена сделала глоток. Вино казалось кислым.
— Санаторий в Карловых Варах, Олег? — она наконец повернулась. Её лицо было спокойным, но в уголках глаз залегла тень усталости. Ей было тридцать пять, она руководила финансовым департаментом крупного холдинга, и меньше всего на свете ей хотелось сейчас, в пятницу вечером, обсуждать очередную "необходимость" Тамары Петровны. — В Кисловодске воздух ничем не хуже. И дешевле ровно в пять раз.
Олег вскочил, прошелся по кухне, ероша волосы. Он был красив той мягкой, немного рыхлой красотой, которая с годами превращается в одутловатость, если за мужчиной не следит жесткая женская рука.
— Ты опять начинаешь считать копейки? — воскликнул он, стараясь добавить в голос возмущения, но сбился на фальцет. — Мы не бедствуем, Лена! Благодаря тебе, конечно, — поспешно добавил он, увидев, как сузились её глаза. — Но мама... Она же нас вырастила. Она же мать!
— Твоя мать, Олег. Не моя.
— Не начинай, умоляю. Не ссорься с ней, хотя бы заочно. Она и так говорит, что ты её недолюбливаешь, что ты холодная. Если мы сейчас откажем, она снова сляжет с гипертоническим кризом. Ты этого хочешь? Чтобы на нашей совести был инсульт?
Елена поставила бокал на мраморную столешницу с громким стуком.
— На «нашей» совести? — тихо переспросила она. — Олег, давай начистоту. За последние полгода мы оплатили ей: ремонт на даче, потому что «крыша течет» (хотя текла только её самооценка), новые зубы, потому что «стыдно перед соседями», и юбилей, на котором она, кстати, даже не посадила меня за главный стол. А теперь — элитный санаторий за триста тысяч?
— Она пожилой человек! — Олег подошел ближе, пытаясь взять её за руки, но Елена скрестила их на груди. — Ленуся, ну пожалуйста. Я обещаю, это в последний раз. Я получу премию в следующем квартале, я все верну в семейный бюджет. Но сейчас у меня на карте пусто, а путевку надо выкупать завтра. Она уже всем подругам растрепала, что едет. Если не поедет — это позор. Она меня загрызет. И тебя... тоже будет полоскать.
Елена смотрела на мужа и чувствовала, как внутри нарастает глухое раздражение. Проблема была не в деньгах. Триста тысяч рублей были для их семьи суммой заметной, но не критичной. Проблема была в принципе.
Тамара Петровна, свекровь, была женщиной-памятником самой себе. Властная, громкая, любящая широкие жесты за чужой счет. Она никогда не работала на тяжелых работах, всю жизнь "вдохновляла" покойного свекра, а теперь переключилась на сына. Олег был её главным проектом и главным ресурсом. А Елена... Елена была просто функцией. Кошельком на ножках, который удачно прибился к их "интеллигентной" семье.
— «Полоскать» она меня будет в любом случае, — холодно заметила Елена. — Дам я денег или нет. В прошлый раз, когда я оплатила ей импланты, она сказала твоей тетке, что я откупаюсь от семьи, потому что гуляю на стороне. Ты забыл?
Олег покраснел. Он помнил. Он тогда промолчал, проглотил, как глотал все обиды, лишь бы "мама не волновалась".
— Она старая, у неё деменция начинается, может быть... Ну что ты к словам цепляешься? — он снова попытался обнять жену, заглядывая ей в глаза. — Лена, ради меня. Я тебя очень прошу. Я хочу мира. Я устал быть между двух огней. Дай ей эти деньги, пусть едет, лечится, и мы будем жить спокойно целый месяц. Представь: месяц тишины!
Месяц тишины. Это звучало заманчиво. Елена почти сдалась. Она привыкла решать проблемы деньгами — это было быстро, эффективно и наименее энергозатратно. Она уже мысленно открыла банковское приложение, прикидывая, с какого счета перевести средства, чтобы не трогать инвестиционный портфель.
Олег почувствовал её колебание. Он знал этот взгляд. Она смягчилась.
— Вот видишь, ты же у меня умница, — зашептал он, целуя её в висок, уже чувствуя победу. — Ты же мудрая женщина. Мама, конечно, сложная, но она бабушка нашего Мишки. Она его обожает. Помнишь, как она радовалась, когда он родился? Это же святое. Мы не можем обижать бабушку внука.
Елена замерла.
Слова "помнишь, как она радовалась, когда он родился" повисли в воздухе, как тяжелый топор.
Время в комнате внезапно остановилось. Шум дождя исчез. Тепло мужских губ на виске стало неприятно липким.
Память — странная штука. Она может годами прятать острые осколки где-то на дне подсознания, прикрывая их рутиной, работой, бытовыми заботами. Но стоит потянуть за нужную ниточку, и осколок всплывает, разрезая душу в кровь.
Елена медленно отстранилась от мужа.
— Что ты сказал? — её голос прозвучал так тихо, что Олегу пришлось наклониться.
— Я сказал... что она бабушка Мишки, — растерянно повторил он, чувствуя, как атмосфера в комнате стремительно меняется с «почти договорились» на «катастрофа». — Что она радовалась...
Елена закрыла глаза. Перед её внутренним взором ярко, до боли в висках, всплыла картинка пятилетней давности.
Роддом. Выписка.
Тот день тоже был пасмурным, но Елена тогда не замечала погоды. Она была измотана тяжелыми родами, длившимися восемнадцать часов, швами, бессонными ночами и гормональным штормом. Она чувствовала себя самой уязвимой в мире. И самой счастливой. Она ждала, что сейчас её встретит семья. Муж, который станет защитой. И свекровь, которая, как она надеялась, наконец-то примет её, ведь она родила ей внука. Продолжателя рода.
Олег тогда суетился с цветами и шариками, пытаясь угодить фотографу. А Тамара Петровна стояла в центре выписной комнаты, в новом норковом манто (на которое Олег тайком занял денег у друзей, но отдавала потом Елена). Она выглядела королевой.
Елена вспомнила тот момент, когда медсестра торжественно передала сверток с младенцем не отцу, а бабушке — по настоянию самой Тамары Петровны. Свекровь тогда брезгливо приподняла кружевной уголок конверта, посмотрела на сморщенное личико спящего Миши и громко, на весь зал, где были другие люди, произнесла фразу. И вручила свой «подарок».
Воспоминание ударило Елену под дых. Как она могла забыть? Как она позволила себе затереть это, оправдать их, продолжить общаться? Видимо, психика защищалась, блокируя эту грязь. Но сейчас шлюзы открылись.
Она открыла глаза. Теперь в них не было ни усталости, ни сомнений. Только холодная, кристальная ясность.
— Радовалась, говоришь? — переспросила Елена. Тон её голоса изменился. Он стал металлическим, чужим.
Олег отступил на шаг. Ему стало страшно. Он никогда не видел жену такой.
— Лен, ты чего? Ты побледнела. Тебе воды?
— Нет, Олег. Мне не нужна вода. Мне нужна память, которая мне отказала, но, к счастью, только что вернулась.
Она подошла к своей сумке, стоявшей на стуле, достала кошелек. Но не для того, чтобы достать карту. Она демонстративно, с громким щелчком, застегнула молнию.
— Денег не будет.
— Что? — Олег опешил. — Но мы же... Ты же почти согласилась! Лена, это жестоко! Из-за чего? Из-за какой-то моей фразы?
— Не из-за фразы, дорогой. А из-за подарка.
— Какого подарка? — Олег искренне не понимал. Он действительно забыл. Для него тот день был праздником, смазанным лишь легким волнением. Он не придал значения деталям.
— Подарка, который твоя мама сделала мне и твоему сыну на рождение. Ты, видимо, стер это из памяти, потому что тебе так удобно. А я вот сейчас вспомнила. Всё до мелочей.
Елена прошла мимо мужа к выходу из кухни. В дверях она обернулась.
— Я сейчас пойду в спальню и достану ту коробку с антресолей. Я её не выбросила. Я просто убрала её так далеко, чтобы не убить твою мать в тот же день. А ты пойдешь за мной. И мы вместе посмотрим на этот "святой" момент радости бабушки. И если после этого у тебя повернется язык попросить у меня хоть рубль для неё — я подам на развод завтра же.
Она вышла, оставив мужа в полной тишине, нарушаемой лишь стуком дождя, который теперь звучал как барабанная дробь перед казнью.
Спальня встретила их идеальной, журнальной тишиной. Здесь пахло лавандой и дорогим кондиционером для белья, но сейчас этот уют казался декорацией к фильму ужасов.
Елена не включила верхний свет, щелкнув лишь торшером у туалетного столика. Полумрак сделал тени в углах комнаты резкими и длинными. Она подошла к гардеробной, встала на цыпочки и потянула с самой верхней полки коробку из плотного картона, перевязанную когда-то нарядной, а ныне выцветшей лентой.
Олег стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу. Он выглядел как школьник, которого вызвали к директору, но он еще не знает, за какое именно хулиганство.
— Лен, может, не надо? — пробормотал он. — Зачем ворошить прошлое? Ну, было и было. Пять лет прошло. Люди меняются.
— Люди не меняются, Олег. Они просто учатся лучше маскироваться, — Елена бросила коробку на шелковое покрывало кровати. Звук получился глухим, тяжелым. — Иди сюда. Смотри.
Олег нехотя приблизился. Елена развязала ленту. Движения её пальцев были быстрыми и хищными. Крышка отлетела в сторону.
Внутри лежал «архив» первых дней жизни Миши. Бирка с ручки с весом «3800», первый чепчик, засохший букетик лаванды. И поверх всего этого, словно ядовитая змея в гнезде, лежал бархатный мешочек густо-синего цвета. Такой обычно дают в ювелирных магазинах.
— Помнишь это? — спросила Елена.
Олег нахмурился.
— Кажется... Мама дала это тебе в машине, когда мы отъехали от роддома. Сказала, что это фамильная ценность.
— Верно. Фамильная ценность, — Елена горько усмехнулась. — Я тогда была на заднем сиденье, кормила Мишу. Я была так тронута. Подумала: «Боже, я была неправа, она приняла меня, она дарит мне что-то важное». Я открыла мешочек только дома, когда ты пошел в душ, а мама уехала.
Она взяла мешочек, перевернула его и вытряхнула содержимое на покрывало.
Там не было кольца или кулона. Там лежал сложенный вчетверо тетрадный листок в клетку и старая, потемневшая от времени медная монета в пять копеек советского образца.
Олег уставился на монету.
— И что? Ну, монетка. На удачу, наверное. Мама суеверная. Пятак под пятку, все дела...
— Читай, — Елена пододвинула к нему листок. — Вслух.
Олег взял бумажку. Его руки дрожали. Почерк матери он узнал мгновенно — острый, летящий, с характерными завитками. Он откашлялся и начал читать, запинаясь:
«Дорогая Леночка. В нашей семье принято передавать драгоценности только единокровным наследникам. Поскольку у меня и у всей родни есть большие сомнения, что мальчик от Олега (уж больно нос не наш, да и ты командировками увлекалась), то вот тебе пятачок. Цена твоей верности. Сделай тест ДНК — тогда и поговорим о наследстве и подарках. А пока не обессудь. Внука я буду любить, если он мой. А если нагулянный — сама расти. С приветом, Тамара Петровна».
Олег замолчал. Бумажка выпала из его пальцев и спланировала на ковер. В комнате стало так тихо, что было слышно, как тикают часы в коридоре.
Елена стояла скрестив руки, наблюдая за мужем. Она видела, как краска отливает от его лица, оставляя его серым, землистым.
— Я... я этого не видел, — прошептал он. — Лен, клянусь. Я думал, там сережки или цепочка. Ты же мне не показала тогда!
— Я показала, Олег! — голос Елены хлестнул как плетка. — Я вышла из ванной, рыдая. Я сунула тебе этот листок под нос. А ты... ты помнишь, что ты сказал? Ты взглянул мельком, отмахнулся и сказал: «Лен, у мамы специфический юмор, она просто шутит. Не раздувай из мухи слона, у тебя гормоны». И ушел смотреть футбол.
Олег схватился за голову. Он мучительно пытался вспомнить тот вечер, но память, услужливая и трусливая, подсовывала только обрывки. Футбол, пиво, кричащий младенец, усталость... Ему так хотелось тогда простого спокойствия, что он действительно мог отмахнуться от «бабских разборок».
— «Специфический юмор», Олег, — продолжала Елена, чеканя каждое слово. — Ты назвал обвинение меня в шлюхе и непризнание собственного внука — юмором. Ты предал меня в тот вечер. Но я проглотила. Ради Миши. Ради того, чтобы у него был отец. Я сделала тот тест ДНК. Тайком. За свои деньги.
Она сунула руку в коробку и достала еще один документ — официальный бланк лаборатории.
— Вот. Вероятность отцовства 99,9%. Я хотела швырнуть это ей в лицо. Но потом поняла: ей не нужна правда. Ей нужна власть надо мной и над тобой. И я спрятала это здесь.
Елена подошла к мужу вплотную. От неё исходил холод, который пробирал сильнее, чем сквозняк от окна.
— Пять лет, Олег. Пять лет она приходила в наш дом, ела за моим столом, брала мои подарки, улыбалась Мише... А я каждый раз, глядя на неё, вспоминала этот пятачок. «Цена моей верности». И теперь ты просишь меня оплатить ей курорт? Чтобы она поправила здоровье и прожила еще сто лет, поливая меня грязью?
Олег рухнул на край кровати, закрыв лицо ладонями.
— Боже... Какой позор... — глухо простонал он. — Лен, прости меня. Я идиот. Я правда... я так привык, что она резкая, что перестал замечать.
— Ты не перестал замечать. Ты просто выбрал быть слепым, потому что так удобнее. Но сегодня ты прозрел.
Елена взяла с кровати монетку и подбросила её на ладони.
— Триста тысяч на Карловы Вары? Нет. Я дам ровно столько, сколько она оценила моего сына и мою честь.
Она вложила советский пятак в руку мужа и сжала его пальцы в кулак.
— Передай это маме. Скажи, что это на лечение. Пусть ни в чем себе не отказывает.
Олег поднял на неё глаза. В них был ужас и мольба.
— Лен, она меня уничтожит. Если я принесу ей это... или скажу, что денег не будет... Она устроит ад. У меня и так проблемы, ты же знаешь, на работе сокращения, нервы...
— Это твой выбор, Олег. Или ты возвращаешь ей её "подарок" и ставишь на место, или...
Договорить она не успела. Телефон Олега, оставленный на прикроватной тумбочке, разразился пронзительной трелью. На экране высветилось фото: Тамара Петровна в шляпе с огромными полями.
Олег вздрогнул всем телом, словно его ударили током. Он посмотрел на телефон, потом на жену, потом на сжатый кулак с монетой.
— Это она, — прошептал он.
— Ответь, — приказала Елена. — И скажи ей. Сейчас же. Включи громкую связь. Я хочу слышать.
Олег дрожащим пальцем нажал на зеленый значок и кнопку динамика.
— Алло, мамуль?
Голос Тамары Петровны ворвался в спальню, громкий, требовательный, не терпящий возражений:
— Олежек! Ну что ты трубку не берешь? Я уже чемодан начала собирать. Людка из третьего подъезда сказала, что евро растет, надо путевку выкупать срочно, прямо с утра! Ты перевел деньги? Мне нужно подтверждение брони.
Олег сглотнул. Он посмотрел на Елену. Та стояла нерушимой скалой, и в её глазах было написано: «Только попробуй соврать».
— Мам... тут такое дело... — начал Олег, и голос его предательски дал петуха.
— Какое дело? — тон свекрови мгновенно сменился с благодушного на стальной. — Олег, не мямли. У меня давление поднимается. Ты обещал. Лена что, опять воду мутит? Дай ей трубку!
— Лена здесь, — сказал Олег, чувствуя, как пот течет по спине. — Но трубку она не возьмет. Мам, мы не дадим денег на Карловы Вары.
Повисла пауза. Зловещая, наэлектризованная тишина.
— Что значит... не дадите? — вкрадчиво спросила Тамара Петровна. — Ты шутишь, сынок? Я уже всем сказала.
— Мы не шутим, мам. И... — Олег посмотрел на медную монету в своей ладони, потом на бледное, решительное лицо жены. Он понимал, что сейчас решается судьба его брака. — И я кое-что нашел. Старый подарок. Пятак. Помнишь?
На том конце провода кто-то резко выдохнул.
— Ты пьян? Какой пятак? Олег, если ты сейчас же не переведешь деньги, я звоню в скорую! У меня сердце! Ты хочешь матери смерти?!
Это был её коронный номер. Манипуляция высшего уровня. Обычно в этот момент Олег срывался с места, искал лекарства, деньги, врачей.
Он дернулся было вперед, рефлекс сработал, но Елена положила руку ему на плечо. Тяжелую, удерживающую руку.
— Скажи ей, — одними губами произнесла она.
Но Олег не успел.
— Значит так, — зашипела трубка голосом Тамары Петровны. — Если к утру денег не будет, Олег, я звоню твоему начальнику, Петру Семеновичу. И рассказываю ему, как ты в прошлом месяце провернул ту сделку с "левым" подрядчиком за откат. Думаешь, я не знаю? Я всё знаю, сынок. Я же твои счета видела, когда ты ноутбук у меня забыл.
Глаза Елены расширились. Она убрала руку с плеча мужа и отступила на шаг.
— Что? — тихо спросила она, глядя не на телефон, а на мужа.
Олег побледнел так, что стал похож на мертвеца. Телефон выскользнул из его влажных пальцев и упал на кровать, но голос матери продолжал вещать:
— Так что выбирай, сынок. Или курорт для мамы, или тюрьма для тебя. И женушка твоя богатая тебе сухари сушить не будет, уж я её знаю...
Елена смотрела на мужа, и в её взгляде презрение, которое она испытывала к свекрови, начало медленно, но верно перетекать на него.
— О какой сделке она говорит, Олег? — спросила Елена ледяным тоном. — Ты украл деньги у компании? У моей компании? Ведь Петр Семенович — мой прямой подчиненный...
Динамик телефона продолжал шипеть тишиной, в которой угадывалось тяжелое, прерывистое дыхание Тамары Петровны. Она ждала реакции. Ждала, что её угроза сработает, как всегда срабатывали её истерики.
Но в спальне повис вакуум.
Елена медленно перевела взгляд с телефона на мужа. Олег сидел на кровати, сгорбившись, словно у него вынули позвоночник. Его красивое лицо расплылось в гримасе животного страха. Он боялся не потери жены, не развода. Он боялся тюрьмы. И мамы.
— Ты воровал у моей фирмы, — произнесла Елена. Это был не вопрос. Это была констатация факта, сухого и безжизненного, как отчет о банкротстве. — Через «левого» подрядчика. Значит, те счета по реконструкции филиала... Странные наценки на материалы... Это был ты?
Олег затряс головой, потом закивал, потом попытался схватить её за руку, но Елена отшатнулась, как от прокаженного.
— Ленуся, послушай! Это всего один раз! Мне нужны были деньги... Я хотел закрыть кредитку, на которой висел долг за мамины зубы, и... Я хотел купить тебе кольцо на годовщину! Я хотел, чтобы мы выглядели достойно! Я собирался всё вернуть с бонусов!
— Ты хотел купить мне кольцо на деньги, украденные у меня же? — Елена горько усмехнулась. — Какой изысканный цинизм.
Из телефона снова донесся голос свекрови, но теперь он звучал не так уверенно. Тамара Петровна почувствовала, что перегнула палку.
— Олег? Вы там что, умерли? Я жду подтверждения перевода! Или я звоню Петру!
Елена решительным шагом подошла к кровати. Она взяла телефон. Олег дернулся, пытаясь помешать, но она смерила его таким взглядом, что он вжался в матрас.
— Алло, Тамара Петровна, — сказала Елена. Её голос был спокойным, деловым — тем самым голосом, которым она увольняла нерадивых сотрудников.
— Лена? — свекровь запнулась. — А... ну, ты слышала. Я не шучу. Если вы не...
— Я всё слышала, — перебила Елена. — Вы шантажируете собственного сына тюрьмой, чтобы поехать на воды. Это впечатляет. Даже для вас.
— Не учи меня жить! — взвизгнула свекровь. — Он вор! И ты его покрываешь! Если не дашь денег, он сядет. А тебя попрут с работы за то, что проглядела воровство под носом. Так что плати, милочка. Это в твоих интересах.
Елена подошла к окну. Дождь перестал бить в стекло, превратившись в мелкую, противную морось. Город внизу сиял тысячами огней, равнодушный к человеческим трагедиям.
В голове Елены, привыкшей работать с большими цифрами и рисками, мгновенно сложился пазл. Страх исчез. Осталась только холодная математика.
— Знаете, Тамара Петровна, — медленно произнесла она. — Вы правы. Шантаж — это уголовное преступление. Как и хищение корпоративных средств. Но есть нюанс.
— Какой еще нюанс?
— Я финансовый директор холдинга. Петр Семенович — мой подчиненный, а не начальник, как вы ошибочно полагаете. Он начальник отдела безопасности. И если я сейчас позвоню ему, аудит начнется завтра в 8:00 утра.
Олег издал тихий стон и закрыл голову руками.
— И что? — в голосе свекрови прорезалась тревога.
— А то, — жестко продолжила Елена, — что я не буду платить шантажистам. Ни копейки. Ни вам, ни кому-либо еще. Потому что если я заплачу сейчас, вы придете через месяц. Потом через полгода. Вы будете доить нас до конца жизни, угрожая этой папкой с компроматом. Этот актив слишком токсичен. Я его списываю.
— Ты... ты что несешь? Ты посадишь мужа? Отца своего ребенка?
— Нет, Тамара Петровна. Это вы его посадите. Вы же грозились позвонить? Звоните. Но учтите: как только вы откроете рот, Олег сядет. Реально сядет, лет на пять. И никаких Карловых Вар не будет. Будут передачи в СИЗО, адвокаты и позор на весь город. Вы готовы променять судьбу своего любимого сыночка на путевку в санаторий?
В трубке повисла тишина. Елена слышала, как свекровь судорожно глотает воздух. Блеф был раскрыт. Тамара Петровна могла уничтожить сына, но тогда она теряла свой единственный источник дохода и слугу.
— Ты... ты чудовище, — прошептала свекровь. — Ты всегда была ледяной стервой. Бедный мой мальчик...
— Ваш мальчик — вор и тряпка, которого вы воспитали таким, — отрезала Елена. — Разговор окончен. Больше не звоните на этот номер. Никогда.
Она нажала «отбой» и швырнула телефон на колени мужу.
Олег смотрел на неё с ужасом и... надеждой.
— Лен... Ты... Ты правда не расскажешь? Ты меня спасла? — он сполз с кровати на колени, пытаясь обнять её ноги. — Я знал! Я знал, что ты меня любишь! Мама, конечно, перегнула... Но мы с ней разберемся. Я больше никогда, клянусь! Я все верну! Мы начнем сначала!
Елена отступила назад, не давая ему прикоснуться к себе.
— Встань, — сказала она брезгливо.
— Лен?
— Встань и собирай вещи.
Олег замер. Улыбка облегчения сползла с его лица.
— В смысле... вещи? Ты же сказала маме... Ты же меня не сдашь?
— Я не сдам тебя полиции, Олег. Не ради тебя, а ради Миши. Я не хочу, чтобы в школе на него тыкали пальцем как на сына уголовника. Я закрою эту недостачу из своих личных средств. Я продам машину, сниму накопления, но я закрою эту дыру тихо. Тебя уволят "по собственному желанию" завтра же. Без выходного пособия.
— Но... а как же мы? — пролепетал он.
— «Мы» закончились пять лет назад, когда ты посмеялся над пятаком в бархатном мешочке, — Елена подошла к туалетному столику, взяла ту самую советскую монету и вернулась к мужу.
Она взяла его ладонь, безвольную и влажную, и с силой впечатала монету в его ладонь.
— Это твой выходной капитал. Всё честно. Твоя мать оценила меня и твоего сына в пять копеек. Я возвращаю этот актив семье. Теперь ты стоишь ровно столько же.
— Лена, куда я пойду? Квартира твоя, дача твоя... У меня ничего нет! Мама меня сожрет, если я приду к ней без денег и с вещами!
— Вот и прекрасно, — Елена впервые за вечер улыбнулась. Но эта улыбка была страшнее её гнева. — Вы созданы друг для друга. Ты вернешься к маме, будете пить чай и обсуждать, какая я стерва. Ты будешь ухаживать за ней, слушать про давление и терпеть её унижения. Это твоя тюрьма, Олег. И она хуже настоящей, потому что в ней нет срока освобождения.
— Лен, подумай о Мише! Ему нужен отец!
— Ему нужен пример мужчины. Ты им не являешься. Ты будешь видеть сына по выходным, если будешь трезвым и если найдешь работу. А теперь — вон.
Олег пытался что-то сказать, плакать, давить на жалость. Но, глядя в стальные глаза жены, понял: это финал. Стена, о которую он опирался годами, превратилась в падающую плиту.
Через сорок минут за ним закрылась тяжелая входная дверь.
Елена осталась одна в огромной, тихой квартире. Она подошла к окну. Внизу, у подъезда, маленькая фигурка с чемоданом постояла под дождем, а затем побрела в сторону метро. Такси Олег вызвать не мог — Елена заблокировала его привязанные карты еще до того, как он вышел из спальни.
Она чувствовала себя странно. Не было слез, не было истерики. Была невероятная, звенящая легкость. Словно она сбросила с плеч рюкзак с камнями, который тащила в гору пять лет.
Она достала телефон. Набрала номер.
— Петр Семенович? Добрый вечер. Извините, что поздно. Да, это Елена. Завтра утром мне нужны все документы по последним контрактам отдела закупок. И подготовьте приказ об увольнении Олега. Нет, без скандала. По соглашению сторон. Причину я объясню лично. Спасибо.
Она положила телефон на стол. Взгляд упал на коробку с детскими вещами. Елена достала оттуда бирку с ручки сына и первый чепчик. А бархатный мешочек и злобную записку Тамары Петровны порвала на мелкие клочки и бросила в мусорное ведро.
Завтра будет новый день. Завтра она потеряет триста тысяч, покрывая долг мужа. Но это была самая выгодная инвестиция в её жизни.
Цена свободы оказалась смешной. Всего пять копеек.
Елена выключила свет в гостиной и пошла в детскую, где спал её сын — её единственная настоящая драгоценность, которую больше никто не посмеет обесценить.
