Заброшенная дача стала нашим временным бункером. Дни сливались в монотонную череду тревожных мыслей, попыток наладить хоть какую-то связь с внешним миром (у Кирилла был спутниковый модем с ограниченным трафиком) и бесконечных внутренних терзаний.
Главным моим мучением был не холод, не неудобства и даже не постоянный страх, что нас найдут. Главным мучением был разрыв внутри меня. Разрыв между двумя мужчинами, каждый из которых занимал в моей жизни огромное, но абсолютно разное место.
Лев. Его образ теперь был не абстрактным «близнецом по времени» или угрожающей тенью в плаще. Это был человек с усталыми глазами, который нёс на себе груз наших общих, украденных воспоминаний. Каждое его слово из обсерватории, каждая деталь нашей прошлой любви, которую он описывал, — всё это отзывалось во мне странным, болезненным эхом. Я не помнила этой любви, но я чувствовала её потерю. Как фантомную боль. Он был частью меня, вырезанной скальпелем. И теперь, когда я знала о нём, во мне просыпалась не просто жалость или сочувствие. Просыпалось что-то глубинное, инстинктивное — потребность быть рядом, защитить, вернуть. Это были не нажитые чувства, а возвращающиеся, как память. Они были страстными, иррациональными и пугающими своей силой. А теперь он был в беде. Из-за меня. И это чувство вины и долга сплеталось с эхом той старой любви в один тугой, болезненный узел.
Кирилл. Молчаливый, надёжный, рациональный якорь в этом хаосе. Он не давал мне обещаний из прошлого. Он давал мне безопасность в настоящем. Он делил со мной холод этой дачи, скудную еду, бессонные ночи у монитора спутникового модема. Он не говорил о чувствах. Его забота выражалась в действиях: в том, как он ставил чашку с тёплым чаем рядом со мной, как проверял замки на ночь, как без устали искал в сети хоть какую-то зацепку по Льву или «Хранителям». Он был здесь. Реально, осязаемо. Рядом с ним я чувствовала себя не потерянной аномалией, а союзницей, партнёршей по этому безумному предприятию. Возможно, здесь, в этой изоляции, зарождалось что-то новое. Что-то тихое, основанное на взаимном доверии и общей цели. Но было ли это больше, чем ситуативная близость? И имела ли я право даже думать об этом, когда Лев, помнящий нашу страсть, находился в плену?
Я сидела на скрипучем диване, завернувшись в старый плед, и смотрела, как Кирилл возится с проводами, пытаясь зарядить аккумуляторы от крошечной солнечной панели, которую мы рискнули выставить на чердак.
«Кирилл…» — начала я, не зная, что хочу сказать.
Он обернулся. Его лицо в свете керосиновой лампы казалось вырезанным из камня — сосредоточенным, усталым, но спокойным. «Что?»
«Спасибо. За всё. Что ты здесь. Что не бросил.»
Он немного помолчал, затем кивнул. «Это логично. Мы в одной лодке. Более того, твоя аномалия — мой самый интересный исследовательский проект. Бросать его было бы… нерационально.»
Он всегда так — прятал любое проявление человечности за ширмой логики и научного интереса. Но я уже научилась видеть за этой ширмой. Видела беспокойство в его глазах, когда я надолго замолкала. Видела, как он намеренно отводил взгляд, когда мои глаза наполнялись слезами от бессилия.
«Это не только проект, правда?» — тихо спросила я.
Он замер, потом медленно выпрямился и посмотрел на меня. Его тёмные глаза были непроницаемы. «Нет. Не только. Ты… ты перестала быть просто объектом наблюдения давно. С того момента, как постучала в мою дверь. Теперь ты… союзник. И, возможно, друг.»
Слово «друг» прозвучало как приговор. Оно определяло границы. Оно было безопасным. Но в его голосе, когда он это говорил, была какая-то неуверенность, будто он и сам не до конца верил в это определение.
А я? Что я чувствовала к нему? Привязанность, безусловно. Глубокую благодарность. И что-то ещё — уважение к его уму, к его стойкости, странное спокойствие, которое он излучал. Но была ли это та всепоглощающая страсть, эхо которой будил во мне Лев? Нет. Это было другое. Более взрослое, более трезвое. Но от этого не менее ценное.
«А что… что с Львом?» — спросила я, возвращаясь к своему главному мучению.
Лицо Кирилла снова стало каменным. «Я ищу. Пока безуспешно. «Хранители» умеют прятать. Но у них есть слабость — бюрократия. Любая организация такого масштаба оставляет бумажный след. Рано или поздно он найдётся. Вопрос в том, что мы будем делать, когда найдём.»
«Мы его вытащим», — твёрдо сказала я.
«Мы попробуем, — поправил Кирилл. — Но будь готова к тому, что он… может измениться. Под давлением, под воздействием их методов. Он может быть не тем человеком, которого ты начала вспоминать.»
И это была самая страшная мысль. Что, спасая Льва, я получу назад не того влюблённого юношу или уставшего, но преданного союзника из обсерватории. А сломленную, промытую личность. Или, что ещё хуже, перевербованного агента.
Я закрыла глаза. Внутри меня бушевала гражданская война. Сердце, отзывающееся на зов потерянной любви и долга. И разум, указывающий на надёжного человека рядом, на реалии нашего опасного положения и на горькую возможность того, что спасать может быть уже некого.
Какой выбор сделать? Гнаться за призраком прошлого, рискуя всем, включая того, кто был рядом в настоящем? Или сосредоточиться на выживании и на том, что есть здесь и сейчас, предав тем самым человека, который когда-то был для меня всем?
У меня не было ответа. Только тяжёлое, давящее чувство, что какой бы путь я ни выбрала, кто-то будет ранен. Возможно — все.
Ночь на даче была долгой и беззвёздной. А выбор, как чёрная туча, висел над головой, оттягивая свой удар, но не давая забыть о себе ни на секунду.
💗 Затронула ли эта история вас? Поставьте, пожалуйста, лайк и подпишитесь на «Различия с привкусом любви». Ваша поддержка вдохновляет нас на новые главы о самых сокровенных чувствах. Спасибо, что остаетесь с нами.
📖 Все главы произведения ищите здесь:
👉 https://dzen.ru/id/6730abcc537380720d26084e