Тридцать первое декабря начиналось у меня почти спокойно. С утра я крутилась на кухне, запах жареной курицы вперемешку с майонезом, луком и свежесваренным бульоном стоял такой густой, что казалось, им можно наесться без еды. В комнате пиликал из телевизора какой‑то предновогодний концерт, елка поблескивала мишурой, а у меня внутри подрагивало от привычного: успеть всё и не рассердить Тамару Ивановну.
Лизы не было видно с самого утра. Она хлопнула дверью часов в одиннадцать, бросив через плечо:
— Я погуляю, мам, не волнуйся.
Я только крикнула ей: «Шапку надень!», и всё. Никаких сцен, никаких слёз. Тогда мне это показалось почти счастьем.
К обеду свекровь уже хозяйничала на кухне, как у себя в крепости: поправляла мои салаты, отодвигала тарелки, тяжело вздыхала. Андрей сидел за столом с видом человека, который всё устраивает в этом доме. В такие минуты я особенно остро чувствовала, что в этой квартире я лишь гостья: стены, мебель, даже занавески — всё выбрано Тамарой Ивановной. Квартира оформлена на неё, и она это не забывает ни на минуту.
Отец, Николай Петрович, обещал приехать к вечеру. Я всё поглядывала на телефон, порывалась набрать ему: «Папа…», но каждый раз слышала за спиной сухой голос свекрови:
— Ольга, не стой столбом, лук поджаривается.
Я так и ходила с этим недонабранным «Папа…» в телефоне до самого его прихода.
Он вошёл, как всегда, тихо, но как будто сразу стало светлее. В руках пакеты — пахло мандаринами, свежим хлебом, корицей. Снег на его воротнике уже подтаял и мокрыми каплями падал на коврик.
— А куда моя дочь запропастилась? — удивился он, ставя пакеты в прихожей. — Где Лиза?
Он сказал это спокойно, по-доброму, и я на миг даже выдохнула: вот сейчас Лиза выскочит из комнаты, крикнет: «Дедушка!» — и всё будет как раньше.
Но коридор ответил тишиной. Вместо Лизы из кухни вышел Андрей — сытый, самодовольный, в выглаженной рубашке.
— Я её выставил, — сказал он громко, будто делился какой‑то заслугой. — Она моей маме не приглянулась.
Тамара Ивановна появилась следом, вытирая руки о полотенце. Лицо сияет, глаза блестят, как у человека, который наконец навёл в доме порядок.
— Не выставил, а показал границы, — уточнила она. — Не маленькая уже, чтоб ей позволять хамить старшим.
У меня в этот момент внутри всё оборвалось. Отец медленно снял шапку, шарф, повесил на крючок. Все движения — неторопливые, аккуратные, как всегда. Но губы у него сжались в тонкую линию.
— Как это — выставил? — голос всё ещё спокойный, только чуть ниже обычного. — Куда?
— На лестничную площадку сначала, — махнул рукой Андрей. — А она потом собралась и ушла. Поймёт, что к чему, вернётся. Не пропадёт.
— За ней надо смотреть, — добавила Тамара Ивановна, вскидывая подбородок. — А то совсем распустилась. Гитару свою бренчит ночами, в комнату закрывается. Воспитывать надо, пока не поздно.
Я стояла у двери в кухню, вцепившись руками в подол фартука, и не могла вымолвить ни слова. Сказать: «Вы что, с ума сошли?» — значило бы бросить вызов сразу двоим. А у нас всё слишком хрупко: и эта квартира, и Андреева работа, и мои нервы.
Отец прошёл в прихожую, наклонился, подбирая что‑то у батареи.
— Это что? — спросил он тихо.
Я увидела Лизину шапку. Старенькая, уже растянутая, с помпоном, который она сама пришивала. Лиза не вышла бы без неё, она мерзлячка, всегда кутается.
— Да она тут крутилась, — промямлил Андрей. — Могла другую взять.
Николай Петрович провёл ладонью по полу у двери. На плитке — неровные разводы от снега, как будто кто‑то в спешке тёр мокрой тряпкой.
— Когда ты её «выставил»? — теперь голос стал жёстче.
— Часа два назад, — неуверенно сказал Андрей. — Или три…
Я знала точнее. Лиза ушла ещё днём. На улице уже настоящая метель, ветер завывал в вентиляции, стекло на кухне дрожало.
Отец бросил взгляд на мой телефон на подоконнике. На экране всё ещё светился недописанный «Папа…».
Он посмотрел на меня, и в этом взгляде было столько немого вопроса и укоризны, что мне захотелось провалиться сквозь пол.
— То есть, — произнёс он, — вы выгнали ребёнка… в такой день… в такую погоду… И сидите спокойно?
— Не ребёнка, а неблагодарную девицу, — резко сказала Тамара Ивановна. — И вообще, не вам нас учить. В своё время вы свою дочь не воспитывали, вот и имеем, что имеем.
Это «не воспитывали» больно резануло. Я вспомнила, как отец в молодости вытаскивал меня из деда Аркадия, из его криков, из его вечного: «Ты никто и звать тебя никак!» Отец тогда отвёз меня к своей тёте, поселил в её маленькой комнате с цветастыми занавесками и сказал: «Теперь ты будешь жить по-человечески». Если это называлось «не воспитывал», то я была готова к такому «невоспитанию» всю жизнь.
— Лиза где может быть? — спокойно спросил он уже у меня, как будто нас здесь только двое.
Я сглотнула.
— Говорила… про подругу свою… к метро собиралась… Но я думала, мы её не отпустим…
— Ты думала, — перебила Тамара Ивановна, — а я решила. Нечего разъезжать по чужим квартирам. Её место в семье. Если хочет в семье — пусть ведёт себя уважительно.
Отец в этот момент будто окаменел. Я увидела, как у него на виске дернулась жилка — мелкая, синяя, как тонкая нитка. Он глубоко вдохнул воздух кухни, пропитанный майонезом, жареным луком и ёлочной смолой.
— Пойду за мандаринами, — вдруг сказал он буднично. — Забыл купить.
— Так у нас целый пакет, — удивилась я.
— Мало, — отрезал он. — Новый год всё‑таки.
Он взял шапку, шарф, спокойно оделся, как будто собирался в обычный магазин за углом. Но я знала: он идёт не за мандаринами.
Во дворе его видели многие. Потом уже рассказывали. Как он обошёл детскую площадку, заглянул в сугробы под горкой, спросил у дворника, не видел ли худенькую девочку с рюкзаком. Консьержка в нашем подъезде сказала, что Лиза выходила часа два назад, тащила на плече чехол от гитары.
— Всё у неё серьёзно, Николай Петрович, — сочувственно сказала она ему. — Не просто обиделась, а намеренно ушла.
В ларьке у подъезда продавщица вспомнила:
— Да, да, заходила. Купила шоколадку, спросила, как до метро быстрее дойти, а то, говорит, «если папа с бабушкой меня не отпустят, я сама уйду, всё равно». Я подумала, подросток, мало ли что болтает…
Отец шёл по нашему району, который знает наизусть: старые липы, по которым он когда‑то учил меня определять стороны света, детский сад, где Лиза в три года плакала у ворот. Снег лип к ресницам, мороз щипал за щёки, но внутри у него, я это потом чувствовала, было гораздо холоднее.
Он пытался дозвониться до Лизы. Сеть молчала. В памяти телефона всплывали её прежние, короткие сообщения: «Дед, привет», «Дед, можно я к тебе?», «Дед, они опять ругаются». Некоторые из них были помечены как удалённые. Лиза сама бы не стала стирать. Тамара Ивановна не раз хвасталась, что «надо следить, с кем она там переписывается», и спокойно брала чужие телефоны, как свои.
Однажды, пару недель назад, я случайно услышала её разговор с соседкой на лестнице:
— Думаем с Андрюшей оформить Лизу в специальное заведение, — говорила она уверенным тоном. — Там таких, как она, быстро ставят на место. После праздников как раз хорошо, с чистого листа.
Я тогда прижалась спиной к стене, сердце ухнуло вниз. Спросить у Андрея я не решилась. Он последнее время говорил о дочери тем же тоном, что и мать: «Её надо лечить строгостью». А я… я всё пыталась сгладить, отвести, уговорить, лишь бы не было громких сцен.
Чем больше отец ходил по этим заснеженным дорожкам, тем сильнее в нём всплывало что‑то старое, забытое. Тот же глухой протест, который когда‑то заставил его встать между мной и дедом, забрать меня в нищую комнатушку у тётки, но зато подальше от криков и унижений.
Лизу в тот вечер он не нашёл. Ни у метро, ни на остановках, ни у подруги, куда он ещё успел позвонить, представившись строгим, но вежливым дедушкой. Слишком большой город, слишком маленький человек с рюкзаком и гитарой.
До боя курантов оставалось ещё много времени, когда он вернулся. Снег на его пальто превратился в лёд, шарф пропитался холодом, глаза были сухими.
— Ну что, купили мандарины? — язвительно спросила Тамара Ивановна, перекладывая оливье в красивую салатницу.
— Купил, — ответил он ровно, поставив на стол сетку с фруктами, которыми и не пахло. Наверное, взял первые попавшиеся, чтобы не вызывать вопросов.
Он сел за стол напротив Андрея. Телевизор уже надсадно гремел поздравлениями, в комнате переливались гирлянды, на блюдах горой лежали салаты, нарезки, холодец. Снаружи выл ветер, ударяя в стекло, как чей‑то отчаянный стук.
— За что выпьем? — бодро спросил Андрей, поднимая стакан с ягодным морсом. — За порядок в доме! За то, что в новом году мы наконец наведём его до конца!
— За воспитание молодёжи, — добавила Тамара Ивановна, гордо вскинув подбородок. — Чтобы никто нам тут не командовал.
Отец поднял свой стакан позже всех. На лице — то же самое интеллигентное, чуть уставшее выражение. Никаких резких жестов, никаких громких слов. Только глаза стали темнее, глубже, как омут.
— Я тоже хочу сказать, — произнёс он мягко. — Но позже. Когда все соберутся.
— Все уже собрались, — удовлетворённо ответила свекровь. — Те, кто должен быть за этим столом.
Он кивнул, будто запоминая её фразу. Снаружи метель завывала ещё сильнее. А я вдруг ясно почувствовала: что‑то уже сдвинулось с места. И остановить это будет нельзя.
Часы на стене отмеряли каждую минуту громко, как приговор. Стрелка дергалась рывками, и мне казалось, что с каждым этим рывком Лиза уходит всё дальше и дальше. Телефон по‑прежнему молчал. Я несколько раз проверяла звук, перезагружала, хотя понимала: дело не в этом.
За столом шуршали вилки, звенели тарелки, телевизор в углу надрывался праздничными песнями. Запах оливье, селёдки под шубой, мандаринов стоял такой плотный, что от него подступала тошнота.
— Ну что, — бодро начал Андрей, наливая всем по бокалам шипящий сладкий напиток, — давайте уже по‑настоящему. Отец, вы говорили, потом скажете. А пока… я хочу произнести тост за порядок в семье.
Он поднял бокал, улыбаясь так, как умел только при маме — самодовольно, чуть свысока.
— Я сегодня принял непростое, но нужное решение, — он даже понизил голос, будто рассказывает о подвиге. — Надо было давно. Хватит нам терпеть эти истерики, побеги, гитару эту, ночные переписки. Я как мужчина… как отец… показал, где её место.
— Правильно сказал, — подхватила Тамара Ивановна. — Кто в доме старший, тот и решает. А не какая‑то девчонка с фиолетовыми волосами.
— И что же ты сделал? — тихо спросил отец. Он сидел прямо, ладони лежали на коленях, взгляд спокойный, почти рассеянный.
Андрей оживился.
— Да всё просто. Она опять начала огрызаться, маму доводить. Ну я и вывел её на лестницу. С вещами. Пусть посидит, подумает. Поймёт, что к чему. Дверь закрыл. Телефон забрал заранее, чтоб не бегала жаловаться.
Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Мне вдруг стало холодно, будто за моей спиной распахнули окно.
— На лестницу? — переспросил отец. — Сейчас? В такой мороз?
— Да что вы… — Андрей отмахнулся. — Тут не так уж и холодно. Подъезд тёплый. И вообще, я её не на сутки выгнал. Урок. Воспитательная мера. Вернулась бы, попросила прощения — и всё. А она, видите ли, гордая.
— Сбежала, — с удовольствием вставила свекровь. — Вот и хорошо. Меньше проблем. Наша с Андрюшей идея с заведением, похоже, сама собой решится.
— С каким заведением? — голос отца оставался ровным, но в нём появилось то напряжение, которое я знала с детства: тонкая стальная струна под бархатом.
— Ой, Николай Петрович, не делайте вид, что не понимаете, — оживилась Тамара Ивановна. — Есть такие хорошие учреждения, закрытого типа. Там с трудными подростками быстро разбираются. Режим, порядок, специалисты строгие. После праздников хотели её туда пристроить. Оформить, как положено. А квартиру…
Она осеклась, но тут же выпрямилась, словно вспомнила, что она хозяйка.
— А квартиру мы с Андрюшей давно решили. Я свою долю на него оформлю, чтобы всё было в одной семье, у настоящих наследников. А там уже и с вашими… — она мельком глянула на меня, — метаниями разберёмся. Лизка у нас, конечно, не пропадёт где‑нибудь. Государство сейчас всё под контролем держит.
Слова летели мимо меня, как снежинки в метель, а потом вдруг сложились в цельную картину. Интернат. Лиза одна, среди чужих людей. Андрей унаследовал квартиру. Я — удобная, молчащая тень. И всё это давно обсуждено без меня, за моей спиной, на этой же кухне, за этим же столом, где я мыла посуду и делала вид, что не слышу.
— Ольга, — отец повернулся ко мне, — ты знала?
Я открыла рот, но воздуха не хватило.
— Я… слышала… об интернате. Думала… может, это просто слова. Андрей сказал, что… что он шутит. И я… — я осеклась, потому что вдруг стало так стыдно, что хотелось провалиться под стол. — Я не хотела ссор…
— Вот, — удовлетворённо подвела итог свекровь. — Все всё понимали. Никто ни от кого ничего не скрывал. Мы действовали в интересах ребёнка. Она, конечно, неблагодарная, но мы‑то старали…
Она не договорила. За окном вспыхнул первый залп огней, стекла дрогнули от далёкого глухого звука. Люди во дворе закричали, поздравляя друг друга с наступающим. В квартире запахло пороховой гарью, смешанной с мандаринами.
Николай Петрович медленно отодвинул стул. Встал. На мгновение мне показалось, что он снова тот, молодой, с густыми волосами, в поношенном, но выглаженном костюме, каким я видела его на старых фотографиях.
— Ну что ж, — сказал он. — Теперь можно и мне.
Он подошёл к своей сумке в прихожей, вынул оттуда плотную папку и вернулся за стол. Папка мягко шлёпнулась рядом с салатницей.
— Это что ещё? — подозрительно прищурилась Тамара Ивановна.
— Документы, — спокойно ответил он. — На эту квартиру. На ту долю, о которой вы так бодро рассуждаете.
Она фыркнула:
— Вы мне будете рассказывать про мою квартиру?
— Уже не вашу, Тамара Ивановна, — мягко поправил отец. — Месяцев несколько, как не вашу. Вы хорошо помните одну очень выгодную сделку с дальними родственниками из области? Ту, которым вы продали старый дом, а они тут же переписали кое‑что в ответ?
На лице свекрови сначала мелькнуло непонимание, потом — смутное беспокойство.
— Ну… было… И что?
— То, что через цепочку этих сделок ваша доля оказалась у меня, — сказал он и вынул из папки несколько листов. — Я долго думал, стоит ли. Но когда вы начали давить на Лизу, я понял: иначе мне просто не дадут её защитить. Пришлось вспомнить молодость, старых знакомых. Когда‑то я уже связывался с такими схемами, только тогда это было ради чужих, а теперь — ради своих.
Он улыбнулся как‑то по‑новому. В этой улыбке не было ни усталости, ни уступчивости, к которой я привыкла. Там была твёрдость.
— Вы… вы хотите сказать… — Андрей побелел. — Что квартира…
— Что вы оба, — голос отца чуть окреп, — сейчас сидите в жилье, где я полноправный собственник. И это единственная причина, по которой я до сих пор спокоен. Потому что у Лизы будет куда вернуться. Но не сюда. И не к вам.
— Да как вы смеете! — взвилась Тамара Ивановна. — Я всю жизнь на эту квартиру…
— А вы смеете выталкивать на лестницу ребёнка в мороз, — перебил он так тихо, что она замолчала. — Кстати, о ваших словах.
Он достал из кармана телефон, нажал пару кнопок. В комнате вдруг раздался знакомый голос Андрея:
«Я как мужчина… как отец… показал, где её место. Да всё просто. Я вывел её на лестницу. С вещами…»
Потом — голос Тамары Ивановны про заведение, имущество, «настоящих наследников». Свои же слова, только теперь они звучали чужими, холодными, страшными.
У меня по спине побежали мурашки. Я поймала на себе отцовский взгляд. В нём не было упрёка. Только вопрос: «Ну что, Оля, теперь видишь?»
— Вы что, подслушивали? — выдохнул Андрей. — Это незаконно!
— Незаконно выталкивать несовершеннолетнего ребёнка на улицу, — отчеканил отец. — А записывать разговоры в собственной квартире вполне законно. Тем более что вот, — он повернул экран ко мне, потом к Андрею, — заявление уже отправлено. Через государственный портал. О жестоком обращении с ребёнком и угрозе её жизни. Там приложена и эта запись, и копии документов по квартире, и пара свидетельств соседей, с которыми я уже успел поговорить, пока вы тут салатики раскладывали.
Я почувствовала, как у меня перехватило дыхание. Он успел… всё это успел… пока я сидела, как парализованная, на краешке стула.
— Вы не посмеете, — прошипела Тамара Ивановна. — Вы разрушите семью!
— Семью разрушили вы, — спокойно ответил он. — Ещё тогда, когда решили, что ребёнок — помеха. Сейчас я всего лишь ставлю точку. И начинаю новую строку.
С улицы донёсся первый бой часов на башне. Раз, другой… Люди у телевизора вскочили, кто‑то заголосил: «Вот‑вот!»
— Я уже вызвал участкового и наряд, — продолжал отец. — Они поднимутся минут через десять. Объяснения будете давать им. А мы с Ольгой пойдём искать Лизу. Потому что кто‑то в этом доме ещё помнит, что такое ответственность.
Он обошёл стол, положил ладонь мне на плечо.
— Вставай, дочка.
Я поднялась, словно из тумана. Посмотрела на Андрея. Тот открыл рот, хотел что‑то сказать, но слова захлебнулись в воздухе.
— Пап, — прошептала я, — я… я виновата.
— Потом, — мягко остановил он. — Сейчас главное — Лиза.
Мы оделись почти молча. Я на ходу натягивала сапоги, пальто, в карман сунула телефон, ключи. В прихожей гулко упали где‑то вдали последние удары курантов. Мы вышли, оставив за дверью накрытый стол, телевизор, осатаневшие лица свекрови и мужа, которые ещё не верили, что всё это всерьёз.
***
Дальше ночь превратилась в одну длинную дорогу. В коридоре нас уже ждали двое сотрудников, один старший, с внимательными глазами. Отец коротко объяснил, показал на телефоне фотографии Лизы. Они переглянулись, один набрал номер начальства.
— Девочка несовершеннолетняя, на улице мороз, — сказал он. — Подключим патрули. Вы куда сами направитесь?
— Начнём с вокзалов, — ответил отец. — Она мечтала уехать «куда угодно». Скорее всего, туда и потянулась.
К нам присоединился отецкин старый знакомый — низкий, крепкий мужчина в тёплой шапке. Я его смутно помнила: то ли бывший сосед, то ли когда‑то коллега. Он коротко кивнул мне:
— Николай позвонил. Поехали.
Мы прыгали из машины в машину, заходили в подземные переходы, дежурные сотрудники уже знали приметы: худенькая девочка с яркими волосами, рюкзак, чехол с гитарой. Где‑то сказали: «Да, мелькала», где‑то качали головой.
К вокзалу мы подъехали ближе к утру. Потоки людей, пар изо рта, запах дешёвой выпечки из буфета, голос по громкой связи объявляет отправление пригородного поезда. На крайних платформах было почти пусто.
Мы шли вдоль, и сердце у меня готово было выскочить. И вдруг я увидела. На самом дальнем, продуваемом всем ветром перроне, на скамейке сидела она. Куртка расстёгнута, руки обнимают рюкзак, рядом — чехол с гитарой. Щёки красные от холода, глаза огромные.
— Лиза, — выдохнула я и побежала.
Она вздрогнула, вскочила, будто готовясь бежать. А потом увидела дедушку. И как‑то вся сразу обмякла.
— Билет не продали, — прошептала она, когда мы подбежали. — Сказали, без взрослого нельзя. Я думала, подожду кого‑нибудь… прицеплюсь… Я не хотела туда возвращаться. Лучше куда угодно… хоть на улицу…
Отец подошёл ближе, снял с неё шапку, потрогал холодный лоб, снова натянул.
— Ты туда и не вернёшься, — сказал он ровно. — Никогда. Я тебе обещаю. Тот дом для тебя закончился. Теперь у тебя есть мы. Я и мама.
— Мама… — Лиза глянула на меня с такой болью, что я зашаталась. — Ты же… ты же всегда говорила: «терпи, Лиза, не огрызайся»…
— Прости, — выдохнула я. — Прости, что я была трусом. Больше не буду.
Она смотрела ещё секунду, потом уткнулась мне в грудь. Пахло её волосами, снегом, вокзалом. Я гладилa её спину, слышала, как отец говорит сотрудникам какие‑то важные, деловые слова. И понимала: сейчас, на этом промозглом перроне, наша семья впервые за много лет стала чем‑то настоящим.
***
Потом были опека, вопросы, бумага за бумагой. Соседи рассказывали, как слышали крики в коридоре, как видели Лизу на площадке с рюкзаком, как Андрей захлопывал дверь. Запись отца, планы Тамары Ивановны про интернат и имущество, всё это складывалось в одну чёткую картину.
Андрей мялся, повторял: «Это была воспитательная мера», «Мы же не знали, что она уйдёт далеко». Тамара Ивановна причитала, что её оговорили, что она «всю душу вложила в внучку». Но слова разбивались о факты, как волны о камень.
Отец нанял хорошего юриста, пересмотрел все документы. Я присутствовала на тех разговорах, уже не прячась. В итоге Андрею пришлось съехать. Свекровь переехала в старую малогабаритную квартиру, которую когда‑то с презрением называла «курятником». Я подала на развод. Когда ставила подпись, руки больше не дрожали. За моей спиной стоял отец. Каменная стена. И Лиза, которая тихо держала меня за локоть.
***
Через несколько месяцев мы продали ту самую, пропахшую чужими криками квартиру и купили небольшой дом за городом. Там по утрам слышно, как стучит по крыше дождь, а по вечерам в окнах отражается закат. Лиза устроилась в музыкальный кружок, может играть на гитаре сколько захочет, и никто не стучит в стену. Отец перевёл свои сбережения на счёт, чтобы потом оплатить её учёбу. Я нашла новую работу недалеко от дома, езжу по узкой дороге мимо полей, и каждый раз мне кажется, что я еду не на службу, а в новую жизнь.
В канун следующего Нового года мы накрыли скромный стол: пару салатов, горячее блюдо, тарелка мандаринов. Телевизор шептал что‑то торжественное, стрелки часов опять приближались к полуночи. Лиза смеялась, наигрывала тихую мелодию в комнате. Отец чистил мандарин, и в комнате пахло детством.
Он вдруг посмотрел на меня и сказал:
— Помнишь, как я год назад спросил: «А куда моя дочь запропастилась?» А сам тогда ещё не знал, что не тебя ищу. Вас обеих.
Я кивнула, не доверяя голосу. За окном вспыхнули первые огни. Лиза подбежала к нам, села рядом, положила голову мне на плечо, ладонь — в дедушкину руку.
И я ясно почувствовала: тогда, в ту декабрьскую ночь, когда отец вошёл в квартиру с пакетом мандаринов, у нас началась другая история. История о том, как один тихий, интеллигентный человек смог перестроить целую семейную вселенную ради девочки, которую другие были готовы вычеркнуть из жизни как неудобную деталь.