Ключ в замке провернулся как‑то особенно громко, с металлическим всхлипом. Я даже подумала: вот сейчас открою дверь, а за ней — тишина, полумрак и мой любимый диван, на котором лежит белое платье в чехле. День перед свадьбой. Наконец‑то.
Я толкнула дверь и сделала шаг внутрь.
Шум ударил сразу — густой, липкий, как пар на старой кухне. Гул голосов, чей‑то смех, звон посуды. В нос ударил запах котлет, жареного лука, дешёвого одеколона и ещё чего‑то приторно‑сладкого, как дешёвые духи из перехода.
А потом меня увидели.
Я никогда в жизни не видела столько чужих людей в своей маленькой однокомнатной квартире. Двадцать глаз… нет, больше. Двадцать человек. Они сидели на моём диване, на подоконнике, на полу, на табуретах, на сложенных чемоданах, стояли, перегородив проход в комнату. Цветастые рубашки, широкие платьица, пакеты, сумки, свёртки. И все они одновременно повернули ко мне головы.
Тишина получилась такая, что я отчётливо услышала, как у кого‑то скрипнуло кресло.
— О, невеста приехала, — громко сказала плотная женщина в цветастом халате, которая уже распорядилась на моей кухне. — Знакомьтесь, наша невеста!
«Наша». Я запнулась на пороге, вцепившись в сумку так, что побелели пальцы.
— Леночка, ты чего стоишь? — из‑за спин, как‑то виновато, вынырнул Дима. Мой жених. В футболке с вытянутым воротом и виноватой улыбкой. — Солнышко, родня приехала на свадьбу, поживут у нас пару неделек…
Он сказал это таким будничным тоном, словно сообщил, что купил хлеб.
— Пару… чего? — губы почему‑то не слушались.
— Неделек, неделек, — подхватила та же женщина в халате. — Мы быстро, мы скромные. Тут нас немного, человек двадцать всего, остальные в поезде, зато весело будет!
Кто‑то хихикнул. Слева от двери меня оглядел сверху вниз худой мужчина с редкими усами.
— Ну, фигурка у неё ничего, — одобрительно протянул он, кивнув кому‑то за моей спиной. — Не то, что у некоторых.
— Ага, — откликнулась девушка с ярко‑розовой помадой, жуя что‑то ароматное и жирное. — Только худая очень. Рожать тяжело будет. Ты кем работаешь, невеста?
— Я… — я на миг забыла, где вообще нахожусь. — В бухгалтерии.
— В бухгалтерии, — кивнула розовая помада. — Ну, значит, зарплата нормальная. Вы смотреть умеете, — она обернулась к остальным. — Наш Димка не пропадёт.
— А готовить умеет? — раздалось из глубины комнаты. — А то квартира, конечно, ничего, но желудок тоже важен.
Они говорили обо мне, как о стуле из магазина: прочный ли, практичный, выдержит ли нагрузку. Кто‑то протянул руку и без стеснения потрогал ткань моего пальто.
— Материал хороший, небось, дорого брал? — спросила седая тётка, обращаясь почему‑то к Диме, а не ко мне.
Я стояла всё ещё в обуви, прижатая к косяку дверью и чужими телами. Тёплый, густой запах чужих людей заполнил мой коридор. Мои тапочки были аккуратно сдвинуты в угол и подпёрты чужими ботинками. Рядом лежала внушительная мужская сумка, на ней — курица в пакете, из которого уже подтекал жир на мой коврик.
— Проходи, проходи, — Дима неловко взял меня за локоть, пытаясь протащить вглубь квартиры. — Ты не переживай, они свои. Это тётя Галя, дядя Витя, двоюродная сестра Надя, вот Вовка…
Я перестала слушать. Вместо этого отмечала детали. На моём подоконнике, где обычно стояли две орхидеи, громоздился пакет с картошкой и банка с солёными огурцами. Одна орхидея была отодвинута к самому стеклу, её лист сломан и безжизненно свисает. На спинке моего дивана сушились какие‑то носки. В единственной комнате разобрали диван и застелили моё постельное бельё чужим покрывалом с лошадями. На стуле лежала кружевная коробка с моими свадебными туфлями, а сверху на неё кто‑то небрежно швырнул свитер.
— Вы что, уже… поселились? — голос у меня предательски дрогнул.
— Ну а куда ж нам деваться, доча? — тётя в халате уже помешивала что‑то в моей сковороде. Масло шипело, прыгали брызги. — Гостиница — дорого, а тут у нас теперь общее гнёздышко. Тёплое. Своя квартира в столице — это же на всех радость. Мы потом, кто подлечиться приедет, кто пока ремонт, поживём немножко. Ты ж не жадная? Мы свои.
«Общее гнёздышко». Слова ударили физически, где‑то под рёбрами.
Я помнила, как мы с Димой делали ремонт. Как я месяцами откладывала с каждой зарплаты, отказалась от нового пальто, от отпуска, от всего, лишь бы переклеить обои, купить нормальный шкаф. Мой шкаф.
Я шагнула к нему — и остановилась. Дверца была приоткрыта. Внутри аккуратно висели не мои платья и рубашки. Между моими вещами торчали громоздкие пуховики, а внизу, где стояли мои коробки с бумагами, теперь теснились чужие сумки и пакеты.
— А куда вы дели мои коробки? — спросила я, сама не узнав свой голос.
— Я на балкон поставил, — отозвался Дима, мимоходом, будто говорил о пустых банках. — Там нормально, потом разберём.
На балконе сейчас минус. Мои бумаги, мои альбомы, мой диплом, аккуратно сложенные фотографии — «потом разберём».
Я вдохнула, чувствуя, как в горле поднимается горячий ком. Сдержалась. Это же на пару неделек. Семья. Надо быть терпимее. Все так делают. Я же выхожу замуж не только за Диму, а и за его родню — как он любит повторять.
Я направилась на кухню — единственное место, куда ещё не успели запихнуть людей. Ошиблась. На моём подоконнике сидела подросток, болтая ногами, рядом громоздились три чемодана. На столе стояли кастрюли, банки, пакеты с провизией. Место, где обычно лежала моя разделочная доска и аккуратно выстроенные баночки со специями, теперь занимали три огромных пластиковых контейнера и миска с пельменями.
— Лен, — Дима вошёл за мной, прикрыл дверь, насколько это было возможно, потому что чемоданы не позволяли ей закрыться до конца. — Ну ты не дуйся, а? Они правда ненадолго.
— Дим, — я повернулась к нему. — Ты… ты когда решил, что моя квартира — это общая? Когда ты успел всем пообещать, что они будут здесь жить?
Он почесал затылок, избегая моего взгляда.
— Ну… мы ж семья. Так принято. Мамка ещё давно говорила: вот у Лены своя квартира, своё гнездо, всем спокойно будет. Чего зря деньги тратить? Лучше своим уступить, мы же не чужие.
— Мамка говорила, — повторила я. — А ты?
— А я что? — он пожал плечами. — Я мужчина, я должен о всех думать. Ты же сама говорила, что любишь, когда дом полный гостей. Потерпи немножко. Любовь — это же не только цветы и платья. Это ещё и уступки.
Слово «уступки» прозвучало, как приговор.
Я обвела взглядом кухню. Моя кружка с котёнком стояла в раковине, в ней плавал грязный чайный пакетик. На холодильнике, где висело наше свадебное приглашение, уже прикрепили другими магнитами какие‑то чужие бумажки и расписания поездов. Мне вдруг стало холодно, несмотря на жар от плиты.
— И долго ты собираешься делать эти… уступки? — спросила я тихо. — Всю жизнь?
Дима посмотрел на дверь, за которой слышался смех и громкие голоса.
— Лена, ну не начинай сейчас. Завтра свадьба. Родня приехала, все в ожидании. Я не могу их подвести. Ну что им, на вокзале ночевать? Ты поставь себя на их место.
Я почувствовала, как что‑то внутри меня щёлкнуло. Негромко, но окончательно. Оказывается, моя жизнь уже давно расписана кем‑то другим. Мою квартиру распределили по полочкам: здесь будут жить тётки, тут поправлять здоровье, тут пережидать ремонт, здесь ставить чемоданы, а здесь — в «нашей будущей комнате» — будут бегать дети. Мои будущие дети, о которых со мной никто даже не посчитал нужным поговорить.
— Хорошо, — сказала я, отступая к окну, чтобы опереться о холодный подоконник. — Я подумаю.
Я не думала. Я слушала.
За тонкой дверью комнаты гудели голоса.
— Тут вот кровать поставим, — узнаваемый голос свекрови, той самой женщины в халате, звучал властвующе. — Это у нас будет наша комната, когда мы приезжать будем. Тут свет хороший, окна на юг.
«Наша комната».
— А та, поменьше, кухонька, — тут же подхватила какая‑то тётка, — это для деток, когда появятся. Мы же поможем, не переживай, — голос стал сюсюкающим. — Будем приезжать, смотреть, помогать, жить вместе. Всё ж наше, семейное.
«Наше». Слово раз за словом стирало меня, как ластик. Не моя квартира. Не моя жизнь. Наша. Только почему‑то меня в этом «нас» никто не спрашивает.
Я выпрямилась. Спина заныла — не от тяжести сумок, не от усталости. От решения. От понимания, что если я сейчас промолчу, то так и буду всю жизнь протискиваться боком между чужими чемоданами по собственной кухне.
Я вышла из кухни. Шум сразу накрыл, как волна. Кто‑то громко засмеялся, кто‑то пытался включить телевизор, кто‑то обсуждал, в каком шкафу удобнее сложить постельное бельё.
Свекровь стояла посреди комнаты, важная, как хозяйка дома, и широкими жестами показывала:
— А этот шкаф мы потом переставим, он нам мешать будет. Здесь поставим раскладушку, я люблю у окна.
— Пожалуйста, — сказала я громко.
Голоса стихли не сразу, но всё‑таки заметно. На меня обернулись снова все эти лица — любопытные, оценивающие, свои. Не мои.
— Пожалуйста, — повторила я, чувствуя, как внутри удивительно спокойно и твёрдо. — Пройдите все в комнату. Мне нужно кое‑что сказать.
От моей следующей фразы у Димы, я знаю, подкосятся колени. И пути назад уже не будет.
Они стягивались в зал неохотно, с ворчанием, гулко шаркая тапками по моему линолеуму. Пахло тушёной капустой, чужими духами, чем‑то кислым от мокрых курток, развешанных по спинкам стульев. Скрипнула раскладушка, кто‑то недовольно присел на край дивана.
— Опять собрания, — буркнула какая‑то тётка, тяжело опускаясь в кресло, в котором я по вечерам читала. — Ну, говори уже, невеста.
Слово «невеста» прозвучало как должность, а не как я.
Дима стоял у двери, в проёме, словно хотев удержать и меня, и их. Глаза бегали: от матери — ко мне, от меня — к дяде у окна. Я видела, как у него дёргается скула.
Я выдержала паузу. Гул голосов ещё какое‑то время докатывался, как отголоски, потом стих. Тиканье часов над телевизором стало вдруг слишком громким, каждая секунда — как шаг к пропасти.
— Спасибо, что все собрались, — начала я ровно, удивляясь своему спокойствию. — Скажу сразу, чтобы не тянуть. Эта квартира принадлежит мне. Только мне.
Кто‑то хмыкнул.
— Документы у неё, да, — тут же отозвалась свекровь, сложив руки на груди. — Но какая разница, всё же семейное. Мы ж не чужие.
Я перевела взгляд на неё.
— Разница в том, — сказала я, чётко выговаривая каждое слово, — что я не давала согласия превращать свой дом в семейное общежитие. Я не вещь и не приложение к квадратным метрам. Поэтому сейчас вы все вместе с Димой обсуждаете, где вам удобнее остановиться: в гостинице или у других родственников. Жить здесь вы не будете ни пару неделек, ни один день после свадьбы. А если этот план кого‑то не устраивает, мы свадьбу переносим. До тех пор, пока меня и мой дом не смогут уважать.
Я услышала, как у Димы перехватило дыхание. Он чуть привалился спиной к дверному косяку, как будто ноги действительно на миг отказались его держать.
В комнате повисла тишина — плотная, вязкая. Потом взорвалась.
— Это что ещё за ультиматум?! — первой вскрикнула свекровь, вскидывая руки. — Я тебя к себе как дочь, а ты нам двери закрываешь? Мы ж ради вас приехали! Ты неблагодарная! Эгоистка!
— Правильно, — подхватила тётка в леопардовом свитере. — Поедем сейчас же. И никакой свадьбы не будет. Пусть потом локти кусает.
— Да, собираемся, — загудели ещё голоса. — Как можно, перед самыми торжествами…
Слова «торжества», «свадьба», «родня» крутились в воздухе, как тяжёлые шары, которыми меня пытались придавить.
Я стояла посреди комнаты, за спиной ощущая шершавую поверхность обоев. Под пальцами — знакомые неровности, моя стена. Мой дом.
— Вы услышали только то, что вам удобно, — сказала я тихо, но так, что снова все замолкли. — Я не против гостей. Я против того, чтобы меня не спрашивали. Чтобы мою квартиру делили на «нашу комнату», «комнату для детей», «будем приезжать, жить, помогать». Меня в этих разговорах нет. Я не кубок на соревнованиях, который переходят из рук в руки. Если сейчас не обозначить границы, дальше будет только хуже. Я не готова жить так всю жизнь.
Я повернулась к Диме. Он бледнел на глазах.
— Дима, — обратилась я уже к нему, — я люблю тебя. Но я не смогу выйти замуж за мужчину, который ставит меня и мой дом ниже удобства родственников. Выбирай, пожалуйста, сейчас, при всех: мы — пара, у которой есть своя дверь и своё слово, или мы — продолжение твоей мамы и её планов.
Свекровь всхлипнула и прижала ладонь к груди.
— Сынок, ты слышишь?! Она меня между строк выгоняет! Я же за тебя жизнь положила, а теперь кто я? Лишняя в собственной семье?
Дима поднял на меня глаза. Взгляд был растерянный, как у мальчишки, которого впервые оставили без подсказки.
— Лена… — выдохнул он. — Ну зачем так жёстко… Они же… Мама…
— Я уже всё сказала, — оборвала я мягко, иначе бы сорвалась на крик. — Ты взрослый мужчина. Решение — твоё.
Время потянулось. Кто‑то нервно шуршал пакетом, где‑то в коридоре капала вода из плохо закрученного крана. Запах капусты вдруг стал тошнотворным.
Я видела, как у Димы в голове, словно, сталкиваются две вселенные: плачущая мать и я, стоящая с прямой спиной. Его привычка всем нравиться трещала по швам.
И вдруг он выпрямился.
— Мам, — сказал он, и голос его неожиданно окреп. — Хватит. Лена права.
Свекровь замерла, как будто её ударило током.
— Что‑о?
— Я… — он сглотнул, но не отвёл глаз. — Я совершил ошибку. Я не должен был обещать, что вы будете жить здесь. Это её дом. Наш будущий дом. Мы с Леной сами будем решать, кого и когда приглашать. Сейчас вы подберёте вещи и поедете в гостиницу. Или к тем, кто вас звал. А свадьба будет только в том случае, если вы это примете.
Гул поднялся новый — возмущённый, обиженный.
— Вот как! — свекровь покраснела. — Значит, я тебе больше не мать? Да? Женился — и забыл?
— Ты мне мать, — устало сказал Дима. — Но жена — не мебель. И не бесплатная жилплощадь.
Эти его слова ударили по комнате, как открытое окно в мороз. Родственники поёжились. Кто‑то зашипел: «Научила, видали?», кто‑то начал собирать сумки с показной решимостью.
Они шумели, хлопали дверцами шкафов, совали в пакеты коробки, которые только что распихивали по полкам «на наше будущее». Кто‑то напоследок заметил, что «с такой характерной невестой он ещё наплачется». Я молчала. Мне уже не нужно было защищаться — стены вокруг меня будто снова вернулись на место.
Вечером квартира опустела так резко, что уши звенели от тишины. Остался только запах чужого мыла в ванной и вдавленные следы чемоданов на ковре.
— Ты на меня очень злишься? — спросил Дима, стоя посреди зала, словно не зная, куда себя деть.
— Я на тебя устала злиться, — ответила я. — Мне важнее, что ты сегодня выбрал. Посмотрим, выдержишь ли.
На следующий день он пришёл один. Без матери, без тёток, без тяжёлого шлейфа чужих голосов. В руках — не букет, а скомканная шапка, которую он мял до боли в пальцах.
— Лена, — начал он с порога, не разуваясь. — Я был трусом. Прости. Я действительно всю жизнь жил так, как от меня ждали. Вчера ты первая сказала «нет» за нас обоих. Я хочу учиться говорить его сам. Если тебе будет спокойнее, мы снимем другое жильё. Я не буду претендовать на твои метры. Только не отказывайся от свадьбы. Давай начнём по‑честному: никакого «так принято», только то, как удобно нам двоим. Никаких внезапных заселений.
Он говорил и не отводил взгляда. В его голосе не было привычного угодничества — только страх и решимость.
Я долго молчала, слушая, как в батарее перекатывается вода. Потом вдруг отчётливо почувствовала: мне больше не тесно в собственной квартире. Потому что здесь, рядом, наконец‑то стоит не сын «той самой мамы в халате», а мужчина, который сделал выбор.
— Хорошо, — сказала я. — Но запомни, Дима. Мои границы — это не прихоть. Это условие нашей жизни. Один раз переступишь — и мы вернёмся к разговору о переносе свадьбы. Или о её отмене.
Он кивнул серьёзно, как перед важной подписью.
Свадьбу мы всё‑таки сыграли. Она вышла скромной, почти домашней. Без громких «конкурсов», навязчивых сценариев и толп ночующих в коридоре. За столом сидели самые близкие. Те тётки, что грозились уехать и «сорвать всё», действительно уехали. Остальные уже смирились с новым порядком: снялись в гостинице, приходили днём, вечером уезжали.
Я чувствовала, как меняется воздух. В моей квартире больше не шептались в углах о том, где «мы потом кровать поставим». Гости спрашивали: «Можно ли поставить тарелку сюда?», «Не возражаешь, если я посмотрю фотографию на полке?». Мой дом впервые за долгое время был моим, даже в день, когда он наполнился людьми.
Когда пришло время поднимать тост, я встала, чувствуя под ладонью тёплую руку Димы.
— Я хочу сказать одно, — начала я, глядя на лица за столом. — Я рада видеть вас всех здесь. Правда рада. Вы — наша семья. Но ещё больше я рада тому, что у нашей новой семьи теперь есть границы и голос. Наш дом — не проходной двор и не приз за чью‑то доброту. Мы всегда будем счастливы видеть вас в гостях. Именно в гостях. Когда вы придёте по звонку, а не с чемоданом внезапно. И, надеюсь, вы сможете уважать это так же, как мы уважаем вас.
В зале повисла короткая пауза. Потом кто‑то из дядей усмехнулся:
— Ну, невеста у нас с характером. Это даже к лучшему.
Кто‑то нехотя улыбнулся, кто‑то кивнул, свекровь вытерла глаза уголком салфетки и отвернулась к окну, но спорить уже не стала. Волна сопротивления, поднявшаяся пару дней назад, будто сошла на нет, разбившись о простую мысль: у нас с Димой есть право на свой дом и свою жизнь.
Я стояла рядом с ним, ощущая его плечо, и понимала: та самая дерзкая фраза в моей же комнате не разрушила наше будущее. Она его начала. С чистого, честного листа, на котором, наконец, есть место и для моего слова.