Рождество — праздник светлый независимо от личного отношения к нему.
Для многих — свечи, тишина, молитва, ожидание чуда.
Для некоторых — усталость, разговоры «по душам» и уверенность, что именно сегодня можно позволить себе лишнее. Не грех же — праздник.
Вечером 6 января трое таких мужчин возвращались домой после смены.
Не герои и не злодеи. Просто завод, просто работа, просто жизнь. Они знали друг друга давно — так давно, что между ними не требовалось объяснений. Десять лет дружбы после службы в армии делают людей либо братьями, либо соучастниками "жизненных эпизодов" . Иногда — и теми, и другими.
Левый, Правый и Смоля к Рождеству относились без священного трепета, и расценивали его как возможность "посидеть втроем" (по классике!).
Прозвища в армии, как водится, прилипают быстрее фамилий. С фамилиями всегда сложнее — они тянут время, удлиняют расстояние .
Семья была только у Смолякова. Вернее, не семья — всё, что у него было. У него была Оксана. Она не была красавицей из рекламы и не умела требовать. Работала учителем, жила скромно, принимала чужих детей так, будто они всегда были частью её дома. Для Смолякова это было естественно: детдом не отпускает — он просто меняет форму.
Иногда по ночам Смоляков кричал. Вторая чеченская часто возвращалась во сне.
Тогда Оксана пела ему — тихо, без слов, как поют детям, которые боятся темноты. Он успокаивался. Всегда.
В тот вечер, 6 января, он пришёл " не каким".
Она поняла это сразу: напивался он только с сослуживцами. Не часто — но основательно. Он протянул ей маленький свёрток. Носовой платок. Внутри — золотое кольцо с маленьким розовым камнем. Оксана не улыбнулась. Жестом отодвинула от себя протянутое кольцо. Вери туда, где взял.
Интуиция — не мистика, а опыт. Иногда женский, иногда просто человеческий.— Оно дорого мне обошлось, — сказал он.
— Но для тебя — ничего не жалко. Душу продам!
На этом месте в гоголевской истории должен был появиться чёрт.
В этой же рождественской истории он появляется иначе — в виде решений, принятых без трезвого расчёта.
Утром 7 января взял с тумбочки кольцо. В квартире Смолякова было тихо, Оксана еще спала после ночных слез. Пришел в полицию и все рассказал, сдал кольцо .
9 января Оксана пришла ко мне.
Я часто думаю: почему одни дела остаются в памяти навсегда, а другие стираются, как чужие номера в телефонной книжке. Наверное, потому что иногда в кабинет заходит не клиент — а судьба. Смоляков выбрал меня сам и дал поручение жене на организацию защиты.
Он написал следователю заявление о привлечении для его защиты конкретного адвоката — чётко, разборчиво указал мою фамилию . Наша первая встреча была короткой. Он торопился говорить, словно боялся, что я начну с профессиональных фраз — о правах, позициях, перспективах.
— Защита мне не нужна, — сказал он.
— Я виноват написал явку с повинной. Я хочу максимального наказания.
— Просто… будьте рядом и выслушайте меня.
Такого в моей практике ещё не было.
Он рассказывал спокойно. Не сбиваясь и не подбирая слов.
Как пили в гараже. Как делились проблемами. Как Праворучко говорил о больной матери — почти не ходит, всё на нём. Как Левашов жаловался на женщину (сожительницу) , которой всегда мало: зимой шуба, летом отпуск, всегда — ещё. Смоляков говорил о другом.
О том, что хочет для Оксаны лучшей жизни, но дать ей ее не может. Что даже достойного подарка не может купить. Что на Новый год подарил чашку с котиком — и она радовалась так, будто это было кольцо с бриллиантом. А она достойна всех бриллиантов в мире.
Когда допивали третью бутылку, Праворучко сказал, что у матери есть золото. Много. Ей оно уже не нужно. Она не то, что носить эти кольца не может,-она даже в туалет сходить сама не в состоянии. Других наследников нет. Значит — можно взять.
Так появилась логика , удобная для всех троих. Дальше в материалах дела были формулировки.
«Проникли».
«Действовали по предварительному сговору, согласованно».
«Умышленно».
В реальности — был крик проснувшейся испуганной женщины. Испуг шаривших в темноте не вполне трезвых мужчин. Рефлекс бывшего военного , побуждающий тело действовать в качестве реакции на опасность. Ошибка, после которой уже ничего нельзя вернуться назад.
Когда Смоляков замолчал, в кабинете стало очень тихо. Я смотрела на человека, который реально был полон вселенского раскаяния! До него моя многолетняя практика такого не знала. Обычный рассказ моих подзащитных укладывался в формулировку : "Я этого не делал!".
Александра Смолякова беспокоил только один вопрос.
"Я не достоин Оксаны. Пусть меня забудет и выйдет замуж, поменяет фамилию."
Суд был тяжёлым.
Не потому что сложным — а потому что безнадёжным. Когда правда есть, действует закон "очевидность" который ровно укладывается в формулировки уголовного закона. Приговор прозвучал ровно на 20 лет.
Без эмоций Смоляков получил то наказание, которое хотел.
Праворучко и Левашов — то, которое заслужили по закону.
Оксана приходила еще целый год. Александр запретил обжаловать приговор, но писал мне регулярно. Я была единственным связующим звеном с Оксаной, из жизни которой , на современном сленге, -"он выпилился". На письма Оксаны не отвечал, просил внушить ей мысль о повторном замужестве.
Сегодня, тому трагическому Рождеству 20 лет... Не просила свою память воскрешать эти события и образы, но пересматривая Гоголевские "Вечера ..." возникла аналогия с колечком для Оксаны. 💍
P.S.
Почему я вообще предлагаю эту историю читателю.
Не ради самого поступка — он не нуждается в оправданиях.
А ради редкого и почти невыносимо честного чувства раскаяния. Ради той формы любви, которая проявляется не в удержании, а в отказе: когда мужчина просит любимую женщину отойти в сторону, не потому что разлюбил, а потому что не хочет втягивать её в свою вину, своё будущее осуждение и свою тень. Ради милосердия, которое иногда выглядит строже любого приговора.
Для меня эта история — ещё и о предельной степени доверия. В тот момент, когда человек уже всё понял и ничего не ждёт, он доверяет не защите, а присутствию. И если адвокату в такой момент доверяют раскаяние, страх и признание — значит, профессия не только про закон. Именно ради таких мгновений я и помню эту историю.