Тьма стала моим единственным союзником. Холод пробирал до костей, сковывая мышцы, но я боялся пошевелиться. Внизу, у зловещего оранжевого пятна костра, копошились тени. Пятеро. Они развели его на ночь прямо у входа в соседнее здание, благоразумно не заходя внутрь гаража, но превратив всю зону в свой лагерь.
Я наблюдал. Запоминал. Один, похожий на предводителя, сидел спиной ко мне, что-то жевал. Двое других дремали, прислонившись к стенам. Еще двое ушли в сторону на «дозор» — похаживали неподалеку, но без особого рвения.
План родился из отчаяния и наблюдений. В двухста метрах от их лагеря, в противоположной стороне от гаража, стоял полуразрушенный фургон. Его бензобак, пробитый еще давно, давно высох, но сама машина была горючим материалом. А в моем рюкзаке лежала последняя самодельная осветительная шашка на основе магния — та самая, что я брал в первую разведку.
План «Призрак» был безумно прост и безумно рискован. Отвлечь их световым и шумовым взрывом у фургона, пока они бросятся туда проскользнуть к гаражу, вытащить самое ценное (медикаменты, часть еды, инструменты), запереть гараж изнутри на импровизированную защелку и уйти через вентиляцию, которую я заметил еще днем. Сани пришлось бы бросить, но хоть часть добычи мы спасли бы.
Когда луна скрылась за рваными тучами, я начал действовать. Спуск по скрипучей лестнице был пыткой. Каждый звук казался громоподобным. Но ветер выл, маскируя мои шаги.
Я прополз, как тень, до фургона. Установил шашку, привязав к ней кусок спецшнура, растянул его подальше. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Я вернулся на исходную, ближе к гаражу, и лег в промерзшую канаву.
Щелчок зажигалки. Тихое шипение шнура. Пять секунд тишины.
А потом мир взорвался ослепительно-белым сиянием и резким, сухим хлопком. Фургон вспыхнул, как факел, выбросив в небо огромное количество искр.
Внизу поднялся невообразимый шум. Крики, ругань. Все три тени сорвались с места и бросились к пожару. Сейчас!
Я выскочил из канавы и, сгорбившись, помчался к гаражу. Руки, одеревеневшие от холода, с трудом отодвинули тяжелую дверь. Внутри пахло пылью и нашим вчерашним страхом. Я нашел самый плотный мешок с медикаментами и инструментами Льва и два поменьше с самой питательной едой: шоколад, орехи, тушенка. Все это впихнул в свой рюкзак до отказа. Остальное… остальное пришлось оставить. Я задвинул сани в самый темный угол, набросал сверху обломков шифера и старого брезента. Не идеально, но лучше, чем ничего. Защелкнул дверь изнутри простым железным прутом, просунутым в петли, и протиснулся в старый вентиляционный ход.
Я уже был на свободе, в темном переулке за гаражом, когда услышал голос прямо за углом.
-Эй! Кто тут?!
Один из них. Тот, что ушел в дозор. Он, видимо, обошел пожар и возвращался к лагерю. Мы столкнулись нос к носу в трех метрах друг от друга. В тусклом отблеске далекого пламени я увидел его оскаленное, небритое лицо и обрезок трубы в его руке.
Не было времени думать. Не было места для манёвра. Он уже заносил трубу для удара. Мое тело среагировало само. Рука дернула нож из ножен на поясе. Я не целился. Я просто рванулся навстречу, пытаясь выбить у него трубу, и вложил в движение весь свой страх, всю ярость, все отчаяние.
Стало тепло и мокро. Он хрипло ахнул, и его дыхание, зловонное и горячее, ударило мне в лицо. Труба с грохотом упала на асфальт. Он осел, хватая меня за куртку, потом разжал пальцы и рухнул на бок. Я стоял над ним, дрожа всем телом, с окровавленным ножом в руке. Впервые. Я… я убил человека. Не зверя. Человека.
Шок был таким сильным, что я чуть не потерял сознание. Но из-за угла донеслись крики его товарищей, которых, видимо, насторожил шум. Это вправило мне мозги. Я бросил нож, не глядя на тело, и побежал. Не по обходному пути. Прямиком, через руины, через овраги, к дому, ориентируясь по звездам и паническому биению сердца.
Я не помню, как добежал. Помню только давящую тяжесть рюкзака, колющую боль в боку (видимо, ударился или он меня все же задел) и одно слово, стучавшее в такт шагам: Домой. Домой. Домой.
Сигнал у шлюза был уже чистой импровизацией, слабый, сбивчивый стук костяшками пальцев. Дверь открылась почти мгновенно. На пороге, с фонарем в дрожащей руке, стояла Ира. Ее лицо, искаженное ужасом, осветилось, когда она увидела меня, и тут же помертвело снова, когда разглядела мою окровавленную куртку (не моя кровь, нет, слава богу, не моя, но она этого не знала), мой дикий взгляд и перекошенное от усталости и шока лицо.
Она втащила меня внутрь, захлопнула дверь. Не спрашивала ни о чем. Она действовала. Помогла скинуть рюкзак, усадила на стул, расстегнула куртку. Ее пальцы, обследуя меня на предмет ран, были твердыми и уверенными, но я чувствовал, как они дрожат.
- Ты ранен? Где? - ее голос был тихим и очень четким.
- Нет… не я… это не моя… - пробормотал я, но говорить было тяжело.
Она поняла. Кивнула, сглотнула. Принесла теплой воды, тряпку. Стала стирать с моих рук, с лица грязь и темные, чужие пятна. Я сидел, как ребенок, и смотрел на нее. На ее сосредоточенные брови, на губы, плотно сжатые в тонкую линию, на ресницы, отбрасывающие тени на щеки. В ее движениях была не только забота медсестры. Была ярость. Ярость на мир, который заставил меня это сделать. И была нежность. Та самая, которую я не мог разгадать.
Когда она закончила и убедилась, что со мной физически все более-менее в порядке, она вдруг обняла меня. Крепко-крепко. Прижала мое лицо к своему плечу. И заплакала. Тихими, сдавленными рыданиями, от которых содрогалась вся ее хрупкая фигура.
- Дурак… глупый, упрямый дурак… - шептала она сквозь слезы. - Я думала… я думала тебя больше не увижу.
И тогда что-то во мне сломалось. Оборвалось. Вся скованность, весь холод, весь ужас ночи отступили перед этим теплом, перед этой болью за меня. Я обнял ее в ответ, прижимая к себе, чувствуя, как бьется ее сердце. Искал слова, но нашел только ее имя.
- Ира…
Она отстранилась, чтобы посмотреть мне в лицо. Ее глаза, полные слез, сияли в свете лампы. В них не было вопросов. Не было сомнений. Была только радость, что я жив. И что-то еще. То самое, что я искал все эти дни.
И я поцеловал ее. Нежно, несмело, спрашивая разрешения этим прикосновением. Она не отстранилась. Наоборот, ее руки обвили мою шею, и она ответила. Это был поцелуй, в котором был вкус слез, страх потери и сладкое, горькое, невероятное облегчение от того, что мы оба здесь. Живые.
Он длился всего мгновение. Но в нем была вечность. Потом мы просто стояли, обнявшись, лоб к лбу, дыша навстречу друг другу.
- Больше не ходи один, - прошептала она. - Пожалуйста.
- Не буду, - пообещал я. И в этот раз это было обещание не выживальщика, а человека. Ее человека.
Лев спал, ничего не зная. Мир за стенами был все так же жесток. Но здесь, сейчас, в луже света на полу бункера, пахнущего антисептиком и ее волосами, началось что-то новое. Хрупкое, как первый росток. И сильное, как сталь.
Я вернулся. Я принес часть добычи. И я нашел нечто гораздо более ценное.
Марк.