Запах свежей краски бил в нос так сильно, что я иногда ловила себя на том, что стою посреди комнаты с рулоном обоев в руках и просто дышу. Это был запах нашей новой жизни, нашей собственной квартиры, в которой я наконец‑то могла сказать: вот это – моя кухня, вот этот подоконник – мой, и даже эта поцарапанная батарея – тоже моя. Наши коробки стояли грудами, как крепости, между ними торчали ручки кастрюль, книжные корешки, мятые пакеты с бельём. На подоконнике в комнате лежала аккуратной стопкой постель, ожидая первой ночи.
Саша возился где‑то в коридоре, переставлял обувь с места на место и примерял новый коврик, купленный мною с особой тщательностью. Я так долго выбирала его, чтобы он был первым, на что ступит нога, входящая в наш дом. Наш, не материн, не общий семейный, а именно наш.
Я стояла на стуле, вешала шторы в комнате и улыбалась про себя. Белые, плотные, чуть шуршащие, они мягко падали на подоконник, отделяя нас от мира. Я прикидывала, куда поставлю цветок, где будет стоять диван, и с какой стороны повесить фотографии с нашей свадьбы. Всё здесь только начинало обрастать памятью, и мне хотелось, чтобы каждая мелочь была выстрадана, вымечтана мною, а не продиктована чьей‑то чужой волей.
В этом месте я обычно вспоминала мою свекровь. Галина Петровна всю жизнь привыкла решать за всех. За Сашу она выбирала всё: от кружков в детстве до одежды во взрослом возрасте. Она знала лучше, в какой институт ему поступать, куда ему ездить отдыхать, с кем дружить. Когда мы поженились, она лишь слегка отодвинулась в сторону, но никак не ушла. Постоянные советы, звонки, её фразы «я только спросить» и «мы же семья» накрывали нас, как тяжёлый плед.
И ещё была Лерка, младшая сестра Саши. Вечная девочка «в поиске». В поиске работы, себя, любимого дела, временного уголка, где можно пожить «пока не встанет на ноги». Она кочевала из комнаты в комнату, из съёмной квартиры обратно к маме, с ночёвками у подружек. И каждый раз Галина Петровна трагически разводила руками: «Ну куда же я её дену, ребёнок же».
Из коридора донёсся знакомый звонок. Саша, конечно, снова разговаривал с мамой. У него был особый тон – мягкий, немного виноватый, как у мальчика, пойманного на чем‑то незначительном.
– Да, мам, – протянул он. – Ну что ты, конечно, всё устроим…
Я услышала характерное щёлканье – он включил громкую связь, чтобы руки были свободны. Звук голоса свекрови заполнил пустую ещё квартиру, будто она уже сидела у нас на кухне.
– Сашенька, ну где ей быть, ты сам подумай, – разливалась она в трубке. – Лера что, на улице спать должна? Вы же всё равно вдвоём, молодые, в новой квартире, места полно… Временненько, пока не найдём ей что‑нибудь.
Слово «временненько» в её устах прозвучало, как приговор. Я отлично знала, что у неё временное легко растягивается на годы. Я замерла на стуле с прищепкой в руках, штора холодной волной коснулась моего лица.
– Конечно, мамуля, пусть сестрёнка заезжает! А мы с женой и на коврике в прихожей поспим! – заботливо проворковал Саша.
У меня внутри будто что‑то щёлкнуло. Не от самой шутки – от интонации. Он искренне пытался её успокоить, подстроиться, понравиться. Опять. В нашей квартире, между нашими коробками, на нашем коврике он продолжал быть «её мальчиком», который готов пожертвовать даже нашим только зарождающимся гнездом ради того, чтобы маме было спокойно.
Я медленно сняла прищепку с края шторы, спустилась со стула, чувствуя, как под ногами чуть пружинит ещё голый, незастеленный пол. Внутри росла тупая обида. Я вспоминала, как мы выбирали эту квартиру, как спорили о плитке, как я считала каждую копейку, откладывая на ремонт. Как мечтала о том, что у нас наконец‑то будет свой угол, где можно запереть дверь и никого не пускать без приглашения.
А теперь тут должна поселиться Лера. Со своими вечными пакетами, разбросанной косметикой, ночными разговорами по телефону, с её привычным: «Ну я же ненадолго». Я прямо увидела её разноцветные носки в нашей спальне и банки с кремами на моей полке в ванной. И Сашу, виновато улыбающегося: «Ну потерпи чуть‑чуть, она же сестра».
– Саш, ну что ты там молчишь, – звучал голос свекрови. – Я же тебя не о себе прошу, о сестричке твоей…
– Да я не молчу, мам, я просто думаю… – пробормотал он.
Я подошла к кухонному проёму и увидела его спину. Он стоял, опершись рукой о подоконник, телефон лежал на столе, экраном вверх, а вокруг – коробки с надписями «тарелки», «книги», «разное». На столе сиротливо торчали две кружки, ещё пустые.
Саша что‑то невнятно бормотал в ответ матери, явно пытаясь усидеть на двух стульях сразу. Я смотрела на его затылок и понимала, что сейчас он снова решает не со мной, а с ней, кто будет жить в моей, нашей, квартире. Я слышала каждый звук, каждую интонацию, а он даже не подумал выйти в подъезд или хотя бы на лестницу.
Внутри поднялась такая волна злости, что мне захотелось, чтобы он хоть раз почувствовал, что значит, когда за тебя решают. Импульс оказался быстрее мысли. Я бесшумно подошла сзади, обняла его за талию и вдруг резко и крепко сжала его за причинное место.
Он вздрогнул всем телом, по‑настоящему, от неожиданности. Из его горла вырвался сдавленный вопль:
– О‑ой!.. Полегче, любимая!.. Не сейчас!..
Последние два слова утонули в шорохе помех, но общий смысл получился более чем двусмысленным. Я в ту же секунду заметила на экране телефона зелёный значок разговора. Громкая связь. Его мама всё это слышала.
В трубке повисла тишина. Такое молчание бывает только после чего‑то очень неловкого. Потом раздался резкий, почти испуганный вздох Галины Петровны – и связь оборвалась. Саша, наконец, понял, что произошло. Вытаращив глаза, он схватил телефон.
– Ты что делаешь?! – зашипел он, разворачиваясь ко мне. – Ты с ума сошла?!
Я отпустила руку и отступила на шаг, вдруг почувствовав одновременно и стыд, и странное удовлетворение.
– Это ты с ума сошёл, – тихо сказала я. – На коврике он спать будет. Со своей женой.
Телефон в его руке завибрировал. Одно сообщение. Второе. Третье. Он бросил взгляд на экран – и я увидела, как лицо его вытянулось.
– «Я в шоке. Я такого не ожидала. Никакого уважения к матери. Что вы там устроили по телефону, это за гранью. Позже поговорим». – он читал вслух обрывки, с каждым словом бледнея. – «Сын, я тебя не для этого растила. Она тобой издевается. И ещё смеёт смеяться надо мной. Леру к себе не берите, раз у вас такой разврат в квартире».
Я усмехнулась, хотя внутри всё дрожало.
– Вот видишь, – бросила я. – Уже и «разврат» нашла. А ты «мамуля, коврик, коврик»…
– Зачем ты так? – он смотрел на меня, как на чужую. – Можно же было просто поговорить.
– Поговорить? – горько повторила я. – С кем? С тобой, который уже согласился? Или с твоей мамой, которая уже решила?
Телефон снова ожил. Теперь это была Лера.
«Саш, приветик! Мама сказала, ты не против, если я у вас поживу немного. Я так рада! Уже чемодан собираю! У вас же там просторно? Не буду мешать, обещаю».
Я читала через его плечо, и у меня внутри всё похолодело. Пока мы здесь спорим, где чей коврик, твоя сестрёнка уже пакует свои разноцветные носочки.
– Скажи ей… – я запнулась, понимая, что сейчас любое слово станет началом войны. – Скажи ей, что нам надо сначала с тобой разобраться.
– Не разжигай, – устало попросил он. – И так всё плохо.
Но хуже всего было не сообщение Леры и не обиженный тон свекрови. Хуже всего было то, что он говорил «не разжигай», как будто пожар уже случился по моей вине, а не от того, что его мама влезла в наш дом, даже не спросив.
День тянулся вязко. Мы ходили по квартире мимо друг друга, как по минному полю. Я раскладывала тарелки по полкам, слушая краем уха, как он снова и снова пытается дозвониться до матери. Она не брала трубку, но присылала длинные сообщения, полные упрёков и обид. Между строк явно читалось: «Она тебя от меня уводит. Она неблагодарная. Она не уважает старших». Меня называли «эта твоя жена», как будто у меня не было имени.
К вечеру воздух в квартире стал тяжёлым, как перед грозой. Я пыталась отвлечься на простые вещи: протирала пыль с подоконника, развешивала полотенца в ванной, поправляла те самые шторы, которые утром ещё казались началом нашего спокойного семейного фильма.
Телефон пискнул снова. Саша посмотрел и побледнел.
– Что там? – спросила я, хотя уже знала, что хорошего ничего быть не может.
Он протянул мне экран. Короткая фраза от Галины Петровны: «Сейчас приеду, надо поговорить».
Без «можно», без вопросов, без уточнений. Как раньше: «Я решила, вы согласны».
– И что ты ей ответил? – я смотрела ему в глаза.
– Ничего ещё, – выдохнул он. – Но она уже, наверное, едет.
Я машинально посмотрела на наш новый коврик в прихожей. Вычищенный, ещё чуть пахнущий магазином, он вдруг перестал быть символом нашей семейной жизни. Стал ареной.
К вечеру, когда за окном потемнело и город превратился в россыпь жёлтых окон, раздался звонок в дверь. Звук показался слишком громким для наших ещё пустых стен. Саша вздрогнул. Я подошла к глазку и увидела то, чего и так ожидала: Галина Петровна в своём строгом пальто, сжатые губы, рядом Лера с двумя чемоданами.
Я открыла. В коридор сразу ворвался запах её духов, родной для Саши и чужой для меня. Они переступили через порог. Первой оказалась именно Лера – чемоданы загрохотали по плитке. Свекровь прошла следом, даже не разуваясь сразу, только бросив быстрый взгляд вниз, на тот самый коврик.
В крошечной прихожей мы все четверо оказались почти вплотную друг к другу. Я, прижавшаяся к стене, Саша, застывший между нами, Лера с растерянной улыбкой и Галина Петровна с выражением оскорблённой праведницы.
Дверь за их спинами тяжело захлопнулась, отрезая нас от лестничной клетки. В нашей новой квартире стало тесно от чужой воли. И я отчётливо поняла: пока кто‑то из нас не выйдет отсюда, правила в этом доме будут переписаны. Вопрос только – кем именно.
Галина Петровна огляделась, как проверяющий на складе.
– Маловато, – констатировала она, будто мы продали ей не ту квартиру. – Но ничего, утеснимся. Лерочка, тащи чемоданы в ту комнату. Это будет твоя.
Слово «твоя» ударило по ушам. Комната, где мы с Сашей только вчера расстилали наше новое бельё и строили планы, вдруг превратилась в «её».
– Подожди, мам, – неуверенно произнёс Саша. – Мы же ещё не решили…
– Что тут решать, – отрезала она, снимая пальто и кидая его прямо на наш аккуратно повешенный крючок для сумок. – Человек без жилья, вы вдвоём в просторной квартире. Грех не помочь родной сестре. Ты хоть коврик новый купил, герой? – она кивнула вниз. – Или это она настояла?
«Она». Я будто снова превратилась в безымянную помеху.
Первые дни слиплись в тягучую кашу. Я просыпалась от того, что в ванной уже шумела вода, а на кухне гремела посуда. Галина Петровна вставала раньше всех, занимала ванную, а потом стояла над мной, пока я резала хлеб.
– Замужняя женщина должна подниматься вместе с мужем, – наставляла она. – А у вас он один по утрам как сирота бродит. И… – она делала многозначительную паузу, – кричит там, между прочим, не в ванной.
Она произносила это полушёпотом, но так, чтобы Лера непременно услышала. Та опускала глаза в кружку, пряча смешок и смущение.
– Мама, хватит уже, – Саша пытался усмехнуться. – Ну было и было.
– Было, – подхватывала свекровь, – да в мои уши. Я до сих пор вздрагиваю, как вспомню этот твой вопль. Так, будто её там… – она осекалась, бросая на меня оценивающий взгляд. – Женщина должна скромнее себя вести. А не за… хватать мужа при матери в трубке.
Каждое такое «женщина должна» садилось на душу, как тяжёлый камешек. Я ловила себя на том, что иду в тапочках тише обычного, закрываю дверцы шкафов мягче, чем нужно, лишь бы не услышать очередное:
– У нас в доме так не делали.
«У нас в доме». Наш дом в её устах по-прежнему был «их». Я слышала, как она переставляет кастрюли, заглядывает в каждую полку.
– Ну кто так хранит тарелки? – бормотала она, выдвигая ящик за ящиком. – Глубокие к глубоким, плоские к плоским. Лера, вот это будет твоя полка. Саша, ты суп любишь гуще, я буду варить, как он привык.
Я стояла рядом, прижимая к груди тряпку для стола, и чувствовала, как мои руки становятся лишними в собственной кухне.
Лера переехала легко, как будто всегда здесь жила. Развесила свои яркие кофты на дверце шкафа, поставила в нашу общую ванную свою косметику.
– Надеюсь, я правда не помешаю, – прошептала она мне в первую ночь, когда Саша ушёл к свекрови помогать разложить её вещи. – Мама сказала, это ненадолго.
– А тебе самой как? – спросила я, развешивая полотенце.
Она несколько секунд молчала, глядя в пол.
– Мама сказала… – повторила она. – Что, может, мне лучше тут привыкать. У вас же всё равно пусто, а у неё… тесно. Она так обрадовалась, когда ты согласилась, – Лера виновато взглянула на меня. – Сказала, что ты добрая.
Слово «согласилась» кольнуло. Я не соглашалась. За меня решили.
Стычки нарастали, как липкий налёт на чайнике. То из‑за ванной.
– Мне к врачу, – возмущалась свекровь, когда я стучала в дверь, опаздывая на работу. – У тебя вся жизнь впереди, можешь и потерпеть.
То из‑за стирки.
– Белое с цветным не смешивают, – отчитывала она меня, как школьницу. – Неужели мама не научила?
И почти каждый вечер – из‑за того самого телефона.
– Сашенька, а ты уверен, что она тебя не зачаровала? – с полунасмешкой спрашивала свекровь, когда он садился рядом со мной на диван. – Так кричать в трубку… Это ж надо, как на мужчину напасть.
– Мама, ну чего ты опять, – Саша переводил всё в шутку, щёлкал меня по носу, прижимал к себе. – Успокойся, никто тут ни на кого не нападает.
Он думал, что сглаживает углы. А я каждый раз слышала, как он не говорит главного: «Мама, хватит. Не трогай мою жену».
Однажды вечером, когда Галина Петровна уже ушла спать, а Лера закрылась в комнате с телефоном, мы с Сашей мыли посуду. Вода шумела, пахло средством для посуды с лимоном, окно запотело.
– Я так больше не могу, – сказала я тихо.
Он поставил тарелку, посмотрел на меня усталым взглядом.
– Потерпи ещё немного, – привычно попросил он. – Маме тяжело. Ей кажется, что она меня теряет.
– Она не тебя теряет, – я вытерла руки и опёрлась о стол. – Она теряет власть. И цепляется за неё всеми руками. И за коврик, и за ванную, и за наши с тобой шторы. Ты видишь только её слёзы, а мои – нет?
Он открыл рот, чтобы ответить, но сзади послышался тихий шорох. На пороге кухни стояла Лера, босая, с одеялом в руках.
– Я всё слышала, – прошептала она. – Можно я скажу?
Мы молча кивнули.
– Мама… она правда собиралась оставить меня здесь насовсем, – выпалила Лера. – Я сперва обрадовалась. А сейчас… мне стыдно. Я взрослая, а меня как чемодан перекладывают из квартиры в квартиру. Я не хочу быть вечной маминой дочкой. Но она… она меня не слышит.
Её признание стало последней каплей. Внутри всё щёлкнуло.
– Тогда давайте наконец сядем все вместе и поговорим, – сказала я. Голос вдруг стал ровным, даже спокойным. – Завтра. За столом. Не шёпотом по углам, не через сообщения. Просто честно.
Саша кивнул. В его глазах мелькнуло нечто похожее на облегчение вперемешку со страхом.
Обед на следующий день получился напряженным. На столе стояли тарелки с супом, пахло лавровым листом и жареным луком. Ложки звякали о фарфор слишком громко для наших тонких стен.
– И что за собрание ты тут устроила? – подозрительно спросила Галина Петровна, поправляя салфетку. – Как будто я вам чужая.
– Вы нам не чужая, – я встретила её взгляд. – Но и мы с Сашей не дети. Нам надо договориться.
Я глубоко вдохнула. Воздух в кухне был густой, тёплый, от него кружилась голова.
– Первое, – я подняла палец, почти над собой издеваясь. – Это наша квартира. Не ваша, не «семейная». Наша. И значит, правила в ней устанавливаем мы. Это не значит, что вам здесь не рады. Это значит, что вы не можете решать за нас, кто здесь живёт и как расставлены кастрюли.
Свекровь побелела.
– То есть я вам тут, по‑твоему, вторглась? – её голос стал колючим. – Я сына поднимала одна, ночей не спала, а теперь мне место у порога, да? На коврике, который вы там себе для утех раскинули?
Саша дёрнулся.
– Мама! – в его голосе впервые прозвучала жёсткость. – Хватит говорить о коврике.
– А почему нет? – она вскинула подбородок. – Я до сих пор краснею, как вспомню твой крик. «Не надо, мамочка, мы и на коврике поспим…» А эта… – она кивнула на меня, – хватает тебя за…
– Да, – перебила я тихо. – Я его схватила. Потому что он позволил себе пошутить о том, что вы поселите Леру, а мы с ним, как собаки, будем спать в прихожей. В нашей квартире. Я сорвалась. Это было глупо и некрасиво. Но это была не распущенность, а отчаяние. Я не собиралась вас оскорблять. Я вообще не думала, что вы возьмёте и ворвётесь к нам с чемоданами.
В кухне стало так тихо, что было слышно, как в соседней квартире кто‑то включил воду.
– Второе, – продолжила я. – Лера. Я не против, что вы хотели ей помочь. Я против, что вы решили это за нас. И за неё. Лера взрослая. Она сама только что сказала, что ей стыдно быть вечной иждивенкой. Её жизнь – это её ответственность. Не ваша. И не наша.
Лера кивнула, сжав ложку.
– Мама, она права, – дрогнувшим голосом сказала она. – Я найду комнату. Мне надо научиться жить самой.
– То есть вы все против меня? – Галина Петровна в отчаянии посмотрела на сына. – Сашенька, скажи хоть ты. Я что, такая уж чудовище? Я же вам добра желаю. Я же тебя, мальчика моего, вырастила, берегла, а теперь какая‑то… жена, понимаешь, будет мне условия ставить?
Она перешла на плаксивый тон, тот самый, от которого Саша обычно съёжился и превращался в растерянного подростка. Я готовилась услышать его привычное: «Мам, не надо, всё не так», но он неожиданно выпрямился.
– Мама, – сказал он чётко. – Ты не чудовище. Ты моя мама, и я тебя люблю. Но ты действительно вторглась. И продолжаешь это делать. Я позволял, потому что мне было легче угодить тебе, чем объяснять, что я уже не мальчик. Это моя вина. Я вёл себя как ребёнок. Но теперь у меня есть семья. Жена. Это не «какая‑то», это моя женщина. И её слёзы мне больнее, чем твои обиды.
Она раскрыла рот, но он поднял ладонь.
– Я не выгоняю тебя из нашей жизни, – продолжил он. – Но я не позволю тебе решать, кто будет жить в нашем доме, где мы спим и какие шторы вешаем. Хочешь приезжать – приезжай, мы рады. Но как гостья. На несколько дней. А потом уезжай к себе. У тебя тоже своя жизнь, мама. Найди её, пожалуйста. Кроме меня.
В её глазах мелькнуло что‑то детское, уязвимое. Потом – обида, как огонь.
– Я вам мешаю, понятно, – глухо сказала она, отодвигая тарелку. – Старая, навязчивая. Ладно. Не беспокойтесь, я вам больше не помешаю.
Она встала так резко, что стул скрипнул. Лера вскочила следом.
– Мам, не надо вот так, – взмолилась она. – Это не против тебя…
– Сиди, – устало бросила Галина Петровна. – Ты сама услышала, что они сказали. Взрослая. Живи как знаешь.
Сборы прошли в молчании. Шуршали пакеты, негромко хлопали дверцы шкафов. Я стояла в прихожей у того самого коврика и смотрела, как она обувается, не поднимая на меня глаз. В воздухе смешались запах её духов, нашего нового линолеума и чего‑то ещё – горечи, наверное.
На пороге она всё‑таки обернулась.
– Я не такая сильная, как вы думаете, – тихо сказала она. – Я не умею иначе, кроме как жить тобой, Саша. Но… – она сглотнула, – видимо, придётся учиться.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок. В квартире стало необычно тихо и просторно. Лера осталась стоять посреди прихожей, с одним чемоданом в руках.
– Я всё равно уйду, – сказала она. – Мне нужно своё место. Но… можно я пока поживу у подруги, а вы мне поможете потом с поисками? Не как мамин хвост, а как… как нормальный человек?
Мы кивнули. И впервые за это время обняли друг друга без оглядки на чужие взгляды.
Прошло несколько месяцев. Лера сняла маленькую комнату в старом доме с высоким потолком. Мы вместе таскали туда коробки, помогали ей выбирать дешёвую, но крепкую мебель. Она звонила не маме, а нам: спрашивала, как варить суп, как поменять лампочку. В её голосе появлялась уверенность.
Галина Петровна сперва обиженно молчала, потом стала звонить раз в несколько дней. Разговоры стали короче, но спокойнее. Она удивляла нас рассказами о кружке вязания, о соседке, с которой они теперь ходят в парк, о каких‑то своих фильмах и книгах. В её жизни, наконец, появилось что‑то кроме сына.
Наша квартира за это время успела стать по‑настоящему нашей. На стенах появились фотографии, на подоконниках – цветы в кривых горшках. Коврик в прихожей перестал быть ареной и стал шуткой. Иногда по вечерам мы с Сашей стелили на него плед, приносили чай в термосе и бутерброды, садились вплотную к двери и устраивали «ночные пикники».
– Представляешь, – смеялся он, – вот так бы и спали, как ты тогда не позволила.
Я вспоминала свой отчаянный жест, тот самый вопль в трубку, и мне уже было не стыдно, а как‑то светло. Может, именно с этого глупого крика всё и началось – наше взросление.
Однажды вечером зазвонил телефон. На экране высветилось: «Мама». Саша включил громкую связь. Её голос прозвучал мягче, чем раньше.
– Ну как вы там, молодые? Не ссоритесь? – спросила она.
– Живём, мам, – ответил Саша. – По своим правилам.
– Это хорошо, – неожиданно искренне сказала она. Помолчала, а потом добавила почти шёпотом: – Только, если будете там опять… это… на коврике… вы хоть трубку‑то отключайте. А то у меня сердце не железное.
Мы замерли на секунду, а потом все трое одновременно расхохотались – так, что в трубке что‑то потрескивало. В этом смехе растворилась прежняя обида, стыд и раздражение. Осталось только странное, тёплое чувство: мы пережили один и тот же штурм, и теперь можем о нём говорить.
Я посмотрела на нашу дверь. Она была обычная, межкомнатная, чуть поцарапанная внизу. Но я вдруг ясно поняла: наша крепость – не в высоких стенах. Она в том, что эта дверь теперь умеет закрываться. Не хлопком обиды, а спокойным щелчком, отделяющим нашу жизнь от чужих ожиданий.
Я положила голову Саше на плечо и почувствовала, как он гладит меня по волосам.
– Ну что, – усмехнулся он, – пойдём на коврике поужинаем, пока мама трубку не перезвонила проверить?
– Пойдём, – ответила я. – Но сначала выключим звук.
И мы пошли в нашу маленькую прихожую, где коврик уже давно перестал быть символом унижения и стал доброй семейной шуткой. С него и началась наша отдельная жизнь.