Лёд никогда не лжет. Он не знает жалости, не ведает компромиссов. Он либо держит тебя, позволяя взлетать над землей, либо ломает. Алина знала это правило с четырех лет, когда впервые зашнуровала коньки. Но знать — это одно, а почувствовать ледяное предательство на собственной шкуре — совсем другое.
— Еще раз! — голос тренера, жесткий, как удар хлыста, эхом разнесся под сводами пустой арены. — Алина, ты недокручиваешь. Кирилл, выше выброс! У вас чемпионат мира через две недели, а вы катаетесь как юниоры на городской ёлке!
Алина вытерла пот со лба. Дыхание вырывалось из груди белыми облачками пара. Ноги гудели, мышцы молили о пощаде, но она лишь кивнула. В фигурном катании слово «устала» было под запретом. Особенно сейчас, когда до золота, к которому они шли три года, оставалось всего ничего.
Кирилл подъехал к ней, его лицо было искажено раздражением. Он был идеальным партнером: красивым, сильным, техничным. И абсолютно холодным.
— Соберись, — процедил он, не глядя ей в глаза. — Если мы запорем программу, спонсоры уйдут. Я не собираюсь терять контракт из-за твоей неуверенности.
— Я уверена, — тихо ответила Алина, поправляя выбившуюся прядь. — Просто лед сегодня… жесткий.
— Лед всегда одинаковый. Поехали. Заход на четверной выброс.
Музыка заиграла снова — тревожные скрипки Вивальди. Алина знала каждый такт, каждое движение. Разгон. Скрежет лезвий. Рука Кирилла на её талии — сильная, властная. Толчок.
Она взлетела в воздух. Мир завертелся волчком: трибуны, прожекторы, серый потолок. Всё шло идеально. Она чувствовала ось, скорость была нужной. Но в момент приземления что-то пошло не так. Крошечная выбоина на льду? Миллиметровая ошибка в наклоне лезвия?
Вместо чистого скольжения раздался сухой, тошнотворный хруст.
Боль не пришла сразу. Сначала было удивление — почему потолок так быстро приближается? А потом, когда она рухнула на лед, ударившись бедром и плечом, мир взорвался ослепительно-белой вспышкой. Алина закричала. Этот крик, полный животного ужаса, разрезал тишину катка, заглушив даже музыку.
Она попыталась встать, но правая нога словно перестала существовать, превратившись в сгусток расплавленного свинца.
— Вставай! — рявкнул Кирилл, подъезжая. — Ну что ты разлеглась?
Но увидев неестественно вывернутую лодыжку партнерши, он побледнел и отшатнулся.
Час спустя в кабинете спортивного врача пахло спиртом и безнадежностью.
— Разрыв связок, повреждение мениска и, возможно, трещина в малой берцовой, — доктор говорил буднично, разглядывая снимок, словно читал меню в столовой. — Операция неизбежна. Гипс на два месяца, потом реабилитация… полгода минимум.
— А чемпионат? — голос Алины дрожал.
Врач снял очки и посмотрел на неё с усталым сочувствием.
— Деточка, забудь про коньки до следующего сезона. А может, и навсегда, если хочешь ходить без палочки в старости.
В коридоре её ждал Кирилл. Он не сидел, заламывая руки, а стоял у окна, разговаривая по телефону. Увидев Алину на костылях, он быстро свернул разговор.
— Ну что? — спросил он.
— Полгода, — выдохнула она, ища в его глазах хоть каплю поддержки. — Кирилл, мне нужна операция.
Он поджал губы. В этот момент Алина поняла всё еще до того, как он открыл рот. Она видела, как в его голове калькулятор пересчитывает шансы, медали и призовые.
— Слушай, Алина… — он почесал затылок. — Ты же понимаешь. Я не могу ждать полгода. Мне двадцать четыре. Это мой пик.
— Мы же пара, — прошептала она. — Мы команда.
— Мы были командой, пока ты могла кататься. Я звонил Лизе Волковой. Она свободна. Тренер согласен взять нас.
— Ты… ты меня меняешь? Прямо сейчас?
— Это спорт, ничего личного. Выздоравливай.
Он ушел, даже не предложив подвезти её до дома. Стук его ботинок по кафелю звучал как гвозди, забиваемые в крышку гроба её карьеры.
Прошла неделя. Неделя, проведенная в четырех стенах съемной квартиры, наедине с телевизором и обезболивающими. Телефон молчал. Друзья-фигуристы, занятые подготовкой, быстро забыли о «сбитом летчике». Алина чувствовала, как сходит с ума. Ей казалось, что если она не вдохнет запах льда, то просто задохнется.
Она вызвала такси поздно вечером. Ехать на родную арену было невыносимо, поэтому она назвала адрес старого городского парка на окраине. Там, в глубине, было замерзшее озеро, где зимой расчищали стихийный каток.
Парк встретил её тишиной и крупными хлопьями снега. Алина, опираясь на костыли, с трудом доковыляла до скамейки у самой кромки озера. Лед здесь был неровным, темным, диким — совсем не таким, как в сверкающих дворцах спорта. Но он был живым.
Она села, положив костыли рядом. В рюкзаке лежали её коньки. Она знала, что надеть их — безумие. Она не сможет даже встать. Но ей нужно было просто почувствовать тяжесть ботинка в руках, коснуться холодной шнуровки. Она достала левый конек и прижала его к груди, как ребенка. Слезы, которые она сдерживала неделю, наконец, хлынули потоком. Горькие, горячие, они капали на дорогой кожаный ботинок.
— Жизнь кончена, — прошептала она в темноту. — Я никто.
— Громкое заявление для такой тихой ночи.
Голос прозвучал неожиданно, низкий, с хрипотцой, будто кто-то провел наждачкой по камню. Алина вздрогнула и резко обернулась, чуть не уронив костыль.
Из темноты, со стороны заснеженных елей, вышел мужчина. На вид ему было около тридцати пяти. Широкие плечи обтягивала старая, потертая куртка, на голове была простая вязаная шапка, надвинутая на брови. В руках он держал широкую лопату для снега.
— Я… я думала, здесь никого нет, — испуганно сказала Алина, торопливо вытирая слезы.
— Я чищу лёд, — ответил незнакомец, кивнув на расчищенный пятак посреди озера. — Бессонница. Лучшее лекарство — физический труд.
Он подошел ближе, и свет единственного фонаря упал на его лицо. Оно было грубым, словно высеченным из гранита, с резкими скулами и тяжелым взглядом темных глаз. Но самым заметным был шрам — тонкая белая линия, пересекающая левую бровь и уходящая к виску.
— Профессиональные? — спросил он, кивнув на коньки в её руках.
— Что?
— Коньки. Edea Piano. Дорогие. Для тройных и четверных.
Алина удивилась. Обычный дворник или сторож вряд ли разбирался бы в брендах профессиональной экипировки.
— Бывшие профессиональные, — горько поправила она. — Как и я.
Мужчина перевел взгляд на её загипсованную ногу, затем на костыли. В его глазах не было жалости, только мрачное понимание.
— Сломалась? — спросил он прямо. Не «сломала ногу», а именно «сломалась».
— Меня уронили, — злость вдруг придала ей сил. — И бросили.
— Бывает, — он воткнул лопату в сугроб. — В хоккее, если тебя впечатали в борт, ты либо встаешь и бьешь в ответ, либо ползешь на скамейку. Ты, я смотрю, приползла сюда реветь.
Его грубость ошеломила её, но в то же время отрезвила.
— Вы не знаете меня, — огрызнулась Алина. — Уходите.
— Это общественный парк, принцесса. И лед я чистил не для того, чтобы ты залила его слезами. Он станет бугристым.
Мужчина достал из кармана пачку сигарет, но, подумав, не стал закуривать. Он смотрел на нее изучающе, словно оценивая какой-то скрытый потенциал.
— Я Максим, — вдруг сказал он.
— Алина.
— Так вот, Алина. Если ты думаешь, что жизнь кончается, когда ты не можешь надеть эти ботинки, то ты дура. Жизнь кончается, когда ты перестаешь бороться.
Он шагнул на лед. Он был в обычных тяжелых ботинках, но двигался по скользкой поверхности с удивительной грацией и устойчивостью. Алина наметанным глазом увидела эту постановку корпуса. Баланс. Центр тяжести.
— Вы играли? — спросила она. — В хоккей?
Максим усмехнулся, и эта улыбка не коснулась его глаз. Она была холодной и пугающей.
— Играл. Давно. В другой жизни. Пока не совершил ошибку, которая стоила мне больше, чем просто медаль.
Он вернулся к берегу, поднял её выпавший из рук чехол от лезвий и протянул ей.
— Зачем ты пришла?
— Я хотела вспомнить, каково это… Быть сильной.
— Сила не в ногах, — он постучал пальцем по своему виску, а затем указал на область сердца. — Она здесь и здесь. Нога заживет. А вот если сломается стержень внутри — пиши пропало.
Алина посмотрела на черный лед.
— Врачи говорят, полгода. Партнер ушел к другой. У меня нет льда, нет тренера, нет времени.
— У тебя есть лед, — Максим обвел рукой замерзшее озеро. — Бесплатный. Круглосуточный. И у тебя есть… — он замялся, словно взвешивая решение. — Скажем так, у тебя есть человек, который умеет ставить на коньки даже медведей.
Алина недоверчиво посмотрела на него.
— Вы предлагаете тренировать меня? Здесь? Ночью? У меня нога в гипсе!
— Гипс снимут. А форму терять нельзя. Мышцы кора, статика, дыхание. Можно работать и без прыжков.
— Зачем вам это? — подозрительно спросила она. — Вы меня не знаете. Я не могу вам платить.
Лицо Максима потемнело. Тень от шрама стала глубже.
— Мне не нужны твои деньги. Мне нужно… — он посмотрел вдаль, туда, где городские огни окрашивали небо в грязно-оранжевый цвет. — Мне нужно убедиться, что не все в этом мире ломаются после удара о борт. Приходи завтра. В это же время. Если не струсишь.
Он подхватил лопату, развернулся и, не прощаясь, растворился в темноте парка, оставив Алину одну на скамейке. Снег падал на её лицо, но впервые за неделю ей не было холодно. Внутри, где-то очень глубоко, затеплился крошечный огонек. Злость? Азарт? Надежда?
Она не знала. Но она точно знала одно: завтра она вернется.
Ночь стала их сообщником. Луна — единственным прожектором.
Прошел месяц. Гипс с ноги Алины сняли, заменив его на жесткий ортез, но врачи по-прежнему запрещали нагрузки. «Ходить осторожно, не бегать, дышать ровно» — таковы были их предписания. Но у Максима были свои методы реабилитации.
Озеро в парке изменилось. Теперь это была не просто замерзшая лужа, а их тайное святилище. Максим расчистил площадку почти до размеров стандартной коробки. По краям он установил самодельные факелы — банки с ветошью и маслом, которые горели, отбрасывая на лед пляшущие оранжевые тени.
— Спину держи! — рыкнул Максим, пролетая мимо нее на бешеный скорости.
Алина стояла посередине озера в обычных ботинках. В руках она сжимала хоккейную клюшку, которую Максим вручил ей вместо балетного станка.
— Я фигуристка, а не вратарь! — крикнула она, пытаясь удержать равновесие на скользкой поверхности без коньков.
— Ты сейчас никто, — отрезал он, резко тормозя перед ней. Ледяная крошка брызнула на её джинсы. — У тебя атрофировались мышцы, координация к черту, а в глазах страх. Ты боишься льда, Алина.
Он был прав. После падения лед казался ей врагом. Каждое движение отдавалось фантомной болью в лодыжке.
— Я не боюсь, — соврала она.
— Боишься. Ты стоишь как цапля на болоте. А должна врастать в лед. Смотри.
Максим отбросил свою клюшку. Он был в старых, видавших виды хоккейных коньках, местами перемотанных изолентой. Но то, что он делал, завораживало. Это не было изящным фигурным катанием. Это была дикая, первобытная мощь. Он разгонялся спиной вперед, делал резкие виражи, буквально ложась на лед, нарушая все законы физики. Он не скользил по поверхности, он вспарывал её, подчинял себе.
— В хоккее нас учат: если ты упал, тебя добьют, — сказал он, подъезжая к ней и тяжело дыша. Пар валил от его плеч. — Твоя проблема не в ноге. Твоя проблема в том, что ты ждешь, пока тебя подхватит Кирилл. А Кирилла здесь нет. Есть только ты и гравитация.
Алина сжала зубы так, что заболели скулы.
— Что мне делать?
— Доверься мне.
Он подошел вплотную. От него пахло табаком, морозом и машинным маслом. Максим снял свои перчатки и взял её за руки. Его ладони были горячими, мозолистыми, грубыми.
— Закрой глаза, — приказал он.
— Зачем?
— Делай, что говорю.
Она послушалась. Мир сузился до шума ветра в соснах и тепла его рук.
— Сейчас я буду тебя везти. Не сопротивляйся. Не пытайся управлять. Просто чувствуй, куда смещается центр тяжести.
Он начал медленно скользить назад, увлекая её за собой. Алина скользила подошвами ботинок по гладкому льду. Сначала она судорожно цеплялась за его куртку, но потом расслабилась. Максим ускорялся. Они кружили в темноте, сплетенные невидимой нитью доверия. Он то резко менял направление, заставляя её тело инстинктивно искать баланс, то замедлялся, почти останавливаясь.
Это было похоже на странный, безмолвный вальс. Без музыки, без зрителей. Только скрежет его лезвий и её сбивчивое дыхание.
В какой-то момент он резко крутанул её, и Алина, испугавшись, распахнула глаза. Их лица оказались в миллиметрах друг от друга. Она видела каждую морщинку у его глаз, видела, как пульсирует жилка на его шее, прямо возле того страшного шрама.
— Вот так, — прошептал он хрипло. — Ты должна чувствовать лед кожей.
— Кто вы, Максим? — вырвалось у нее. — Обычные дворники так не катаются. И не учат так… жестоко.
Он отпустил её руки, и Алина почувствовала внезапный холод, словно с нее сорвали одеяло. Максим отъехал, достал из кармана мятую пачку сигарет.
— Тебе лучше не знать. Меньше разочарований.
— Я уже потеряла всё, — горько усмехнулась она. — Меня трудно разочаровать.
Максим долго молчал, глядя на огонь в банке. Пламя отражалось в его черных глазах.
— Десять лет назад я играл в НХЛ. Я был тафгаем. Знаешь, кто это?
Алина кивнула.
— Те, кто устраивает драки. Телохранители на льду.
— Именно. Моей работой было ломать людей, чтобы они не трогали наших звезд. Я был хорош. Слишком хорош. Меня называли «Мясник».
Он закурил, глубоко затягиваясь. Дым смешался с паром.
— Был один матч. Финал конференции. Молодой парень из команды соперника, талантливый, быстрый… Вроде тебя. Он обходил нашу защиту как стоячих. Тренер дал команду: «Убери его». И я убрал.
Максим провел рукой по лицу, словно стирая невидимую грязь.
— Я впечатал его в борт. Грязно. Намеренно. Я слышал, как хрустнул его позвоночник. Он остался инвалидом. Коляска до конца дней. А меня дисквалифицировали пожизненно. Суды, пресса, ненависть… Я начал пить. Потерял семью, деньги, уважение. Вернулся сюда, чтобы спрятаться в этой дыре.
Алина смотрела на него с ужасом и… странной жалостью. Перед ней стоял человек, разрушенный собственной силой. Монстр, который пытался искупить вину, спасая её.
— Почему вы помогаете мне? — тихо спросила она. — Вы же ненавидите фигурное катание. Для вас это балет.
— Потому что ты — это он, — Максим кинул окурок в снег, где тот с шипением погас. — Тот парень. У него был талант, который я уничтожил. Если я смогу вернуть на лед тебя… может быть, мне станет чуть легче дышать. Эгоизм в чистом виде, принцесса. Не ищи здесь романтики.
Слова больно кольнули её, но Алина не отступила. Она подошла к нему, превозмогая боль в ноге, и коснулась рукава его куртки.
— Вы не вернете того парня, Максим. Но вы правы. Я не хочу быть жертвой. Я хочу кататься.
В этот момент тишину парка нарушил звук мотора. Яркий свет фар прорезал темноту, ослепив их. К озеру подъехал черный внедорожник.
Максим мгновенно изменился. Расслабленная поза исчезла, он сгруппировался, как хищник перед прыжком.
— Уходи за деревья, — скомандовал он тихо, но так, что спорить было невозможно.
— Что? Кто это?
— Быстро!
Алина, хромая, отступила в тень елей. Из машины вышли двое. Крупные фигуры в кожаных куртках. Они не были похожи на любителей ночных прогулок.
— Макс! — крикнул один из них, голос был вальяжным и наглым. — А мы тебя потеряли. Должок-то растет. Проценты капают.
Максим вышел в круг света, загораживая собой тропинку, где спряталась Алина.
— Я сказал, что отдам. Мне нужно время.
— Время вышло, «Мясник». Босс недоволен. Он думает, ты от нас бегаешь. А ты тут, оказывается, с малолетками на коньках развлекаешься?
Один из бандитов шагнул на лед, поскользнулся, выругался и пнул банку с огнем. Горящее масло разлилось по льду, создавая огненную лужу.
— Даю неделю, — сказал бандит, подходя к Максиму вплотную и тыча пальцем ему в грудь. — Или мы сломаем тебе вторую ногу. А может, и твоей подружке перепадет.
Максим стоял неподвижно, но Алина видела, как сжались его кулаки. Он мог бы раскидать их за секунду — она чувствовала эту скрытую угрозу. Но он сдерживался. Ради неё?
— Уезжайте, — глухо сказал он.
Когда красные габаритные огни машины скрылись за поворотом, Алина вышла из укрытия. Её трясло.
— Кто это был?
Максим не смотрел на нее. Он затаптывал горящую ветошь, его лицо было мрачнее тучи.
— Прошлое, Алина. Оно всегда находит способ напомнить о себе.
— У вас неприятности. Из-за денег?
— Это не твои проблемы.
— Мы команда! — крикнула она, повторяя слова, которые когда-то говорила Кириллу. Но сейчас они звучали иначе. Искренне.
Максим замер. Он медленно поднял голову и посмотрел на неё. Впервые в его взгляде не было холода. Там была усталость и бесконечная тоска.
— Нет у нас никакой команды, — сказал он устало. — Завтра не приходи. Тренировок не будет.
— Я приду, — упрямо сказала Алина. — Я приду, даже если вы прогоните меня палкой. Потому что кроме вас и этого льда у меня ничего нет. И у вас, похоже, тоже.
Она развернулась и пошла к выходу из парка, стараясь не хромать. Она чувствовала его взгляд на своей спине — тяжелый, прожигающий насквозь.
На следующее утро Алина включила телевизор. В новостях спорта показывали репортаж: «Кирилл Лавров и Елизавета Волкова — новые фавориты сборной. Их называют идеальной парой». На экране Кирилл улыбался той самой улыбкой, которую Алина любила три года. Он обнимал новую партнершу за талию, и они смотрелись безупречно.
Алина почувствовала, как внутри всё сжалось. Но слез не было. Вместо них пришла холодная, злая решимость. Она вспомнила слова Максима: «Нас учат: если ты упал, тебя добьют».
Она достала телефон и набрала номер, который подсмотрела на экране мобильного Максима, когда тот оставил его на скамейке.
— Максим, — сказала она в трубку, не дожидаясь ответа. — Мне плевать на ваши долги и ваше прошлое. Но если вы не поможете мне их уничтожить на льду, я сама сломаю себе вторую ногу прямо сейчас.
На том конце провода повисла долгая пауза. А потом раздался тихий, хриплый смешок.
— Через час на озере. Коньки бери. Настоящие.
Подготовка к коммерческому турниру «Ледяной Шторм» напоминала не тренировки, а военные действия. Это было безумие. Авантюра, обреченная на провал. Но у них не было выбора.
Максим продал свою старую машину, чтобы оплатить взнос за участие и купить Алине платье. То самое, огненно-красное, простое, без страз и мишуры, похожее на язык пламени.
— Зачем? — спросила она, когда он принес коробку. — Тебе нужны деньги для… них.
— Если мы проиграем, эти деньги меня уже не спасут, — мрачно ответил он. — А если выиграем — главный приз покроет весь долг с процентами.
Они тренировались на озере до тех пор, пока лед не начинал трещать под весенним солнцем. Это был странный дуэт. Алина — хрупкая, но несгибаемая, как стальная струна. И Максим — мощный, тяжелый, неумолимый, как ледокол.
Они не пытались копировать классические пары. Максим не умел тянуть носок и делать изящные пассы руками. Зато он обладал звериной силой. Он подбрасывал Алину в воздух так высоко, что у неё захватывало дух, и ловил её с надежностью каменной стены. Их стиль был грубым, опасным, на грани фола. Это был танец двух одиночеств, нашедших друг друга в темноте.
День турнира. Ледовый дворец гудел как улей. «Ледяной Шторм» был шоу-турниром, где правила были размыты, а судьи оценивали не только технику, но и зрелищность. Здесь выступали бывшие чемпионы, циркачи на льду и те, кто хотел вернуться в большой спорт.
В раздевалке пахло лаком для волос и разогревающей мазью. Максим сидел на скамье, шнуруя коньки. Он был в черных брюках и простой черной рубашке. Никаких блесток. Его шрам на виске казался особенно заметным в свете ярких ламп.
— Боишься? — спросил он, не поднимая головы.
— Нет, — Алина затянула шнуровку. — Я боюсь только одного. Что лед закончится.
Дверь распахнулась, и в раздевалку вошел Кирилл. За ним семенила Лиза, вся в пуху и стразах.
— Глазам своим не верю, — Кирилл усмехнулся, оглядывая их пару. — Алинка? Я думал, ты смотришь нас по телевизору, лежа на диване с гипсом. А ты, я смотрю, нашла себе… охранника?
Лиза хихикнула.
— Максим, кажется? — Кирилл прищурился. — Слышал о тебе. «Мясник». Тебя же выгнали из хоккея за то, что ты калечил людей. Решил теперь уронить партнершу на лед?
Максим медленно поднялся. Он был на голову выше Кирилла и в два раза шире в плечах. В тесной раздевалке сразу стало нечем дышать.
— Я здесь не для того, чтобы ломать кости, Кирилл, — тихо сказал Максим. — Но если ты еще раз откроешь рот в её сторону, я вспомню старые навыки. Вне льда.
Кирилл побледнел, но сохранил надменную мину.
— Удачи, неудачники. Лед скользкий.
Когда они вышли к бортику, Алина увидела их. Тех самых людей из черного джипа. Они сидели в VIP-ложе, не сводя глаз с Максима. Это был не просто турнир. Это была дуэль за жизнь.
— Выступают Кирилл Лавров и Елизавета Волкова! — объявил диктор.
Их прокат был технически безупречным. Тройные прыжки, идеальные вращения, улыбки на камеру. Зал аплодировал. Судьи ставили высокие оценки. Это был стандарт, золото, к которому Алина стремилась всю жизнь. Но сейчас, глядя на них, она чувствовала только пустоту. В их катании не было души. Только механика победы.
— Теперь вы, — шепнул Максим, сжимая её ладонь. — Алина и Максим. Без фамилий. Просто мы.
Они выехали на середину катка. Свет погас, оставив только один луч прожектора.
Зазвучала музыка. Не классика. Это была тяжелая, тягучая рок-баллада с мощными ударными.
«Show must go on…»
Максим не начал с позы. Он просто стоял, опустив голову, а Алина кружила вокруг него, как бабочка вокруг огня. Потом он резко схватил её за руку, и рывок был таким сильным, что зал ахнул.
Они полетели по льду. Это не было фигурным катанием в привычном понимании. Это была борьба. Максим вел её жестко, агрессивно. Алина отвечала ему скоростью и гибкостью.
Первый выброс. Максим швырнул её не как партнершу, а как снаряд. Алина пролетела через половину катка, скрутила тройной флип и приземлилась мягко, как кошка.
Зал взревел. Такой амплитуды здесь не видел никто.
Дорожка шагов. Они шли вплотную, лезвие к лезвию. Их глаза встретились. В этом взгляде не было игры на публику. Там была боль, через которую они прошли, ночные тренировки на озере, страх потери и отчаянная, безумная надежда.
— Держись! — крикнул Максим сквозь музыку.
Кульминация. Поддержка. Максим поднял её на одной руке. Не над головой, а держа за поясницу, словно она ничего не весила. Он разогнался, и Алина, прогнувшись в спине, распластала руки-крылья. Она парила над льдом, над миром, над своей болью. Она видела перекошенное лицо Кирилла у бортика. Видела людей в ложе. Но всё это стало неважным.
Был только он. Его надежная рука, удерживающая её от падения в бездну.
Финальный аккорд. Максим опустил её на лед, но не отпустил. Он притянул её к себе, резко, властно. Инерция протащила их еще несколько метров. Они замерли, тяжело дыша, грудь к груди.
Музыка смолкла.
Секунда тишины — и трибуны взорвались. Люди вставали. Это были не вежливые хлопки, это был рев толпы, которая увидела настоящую жизнь, настоящую страсть, а не пластиковый спектакль.
Алина плакала. Не от горя, а от переполнявшего её чувства свободы. Максим, всегда такой сдержанный, уткнулся лбом в её плечо.
— Мы сделали это, принцесса, — прохрипел он.
Церемония награждения прошла как в тумане. Когда им вручили кубок и чек на огромную сумму, Алина едва держалась на ногах от усталости. Кирилл и Лиза, занявшие второе место, стояли с каменными лицами. Кирилл даже не посмотрел в сторону бывшей партнерши. Он понимал: сегодня он проиграл не мастерству, а правде.
В холле дворца к ним подошел один из тех мужчин в кожаных куртках. Максим напрягся, заслоняя собой Алину.
Мужчина взглянул на чек в руках Максима, потом на его лицо.
— Красиво, «Мясник», — сказал он, криво усмехнувшись. — Не думал, что ты умеешь танцевать. Завтра утром. В обычном месте. Привезешь деньги — и мы квиты.
Он хлопнул Максима по плечу и ушел.
Максим выдохнул, и плечи его опустились, словно с них сняли бетонную плиту.
— Всё? — тихо спросила Алина.
— Всё, — он повернулся к ней. — Я свободен.
Они вышли на улицу. Ночной город сверкал огнями. Снег медленно падал на тротуар, искрясь в свете фонарей.
— Что теперь? — спросила Алина. — Ты вернешься в парк чистить снег?
— Нет, — Максим покачал головой. — Мне предложили работу тренером. В юношеской хоккейной лиге. Сказали, им нужен кто-то, кто научит пацанов стоять на ногах, а не только махать клюшкой.
— А я? — её голос дрогнул. — Моя карьера… В большой спорт мне путь закрыт.
Максим подошел к ней вплотную. Взял её лицо в свои огромные ладони. Его пальцы были грубыми, теплыми и родными.
— К черту большой спорт, Алина. Мы создадим свое шоу. Настоящее. Без правил и судей. Только ты, я и лёд.
— Ты сумасшедший, — улыбнулась она сквозь слезы.
— Я хоккеист, — ухмыльнулся он своей фирменной кривой улыбкой. — А теперь еще и фигурист, будь он неладен.
Он наклонился и поцеловал её. Это был не киношный поцелуй. Он был жадным, долгим, со вкусом снежинок и победы. В этом поцелуе смешалось всё: боль прошлых травм, горечь предательства и сладкое чувство того, что ты наконец-то дома.
Алина закрыла глаза. Она знала, что впереди будет много трудностей. Старые раны будут ныть на погоду, а шрамы никогда не исчезнут. Но теперь она точно знала: даже если она упадет, её поймают.
Потому что лёд может быть холодным, но сердца, бьющиеся в унисон, способны растопить даже вечную мерзлоту.
