Ключи от чужой квартиры лежали на её кухонном столе, будто имели полное право там находиться.
Светлана замерла в дверях, ещё не успев снять пальто. Связка была незнакомая — массивный брелок в виде совы с янтарными глазами и три ключа на потёртом кольце. Она точно знала, что утром, уходя на работу, стол был пуст. Только ваза с хризантемами и стопка почты, которую она не успела разобрать.
Из глубины квартиры донёсся звук текущей воды. Кто-то был в ванной. Кто-то чужой пользовался её душем посреди рабочего дня.
Сердце ухнуло вниз и застряло где-то в районе желудка. Светлана бесшумно сняла туфли и на цыпочках двинулась по коридору. Рука сама потянулась к телефону — вызвать полицию? Но что-то её остановило. Какое-то странное предчувствие, которое оказалось вернее любой логики.
Она толкнула дверь в спальню.
На её кровати, поверх покрывала, которое она выбирала три месяца, сидела Галина Петровна. Свекровь. В халате. В её халате — том самом, шёлковом, вишнёвого цвета, который Светлана привезла из Турции и надевала только по особым случаям.
Женщина невозмутимо листала журнал, закинув ногу на ногу. На тумбочке стояла чашка с чем-то дымящимся. Рядом лежали очки для чтения и початая коробка конфет — тех самых, швейцарских, которые Светлана берегла к годовщине.
— О, невестушка явилась, — Галина Петровна подняла глаза, и в них не было ни капли смущения. Только холодное, оценивающее любопытство. — Рано сегодня. Я думала, ты до восьми работаешь.
Светлана открыла рот, но слова застряли в горле. Она стояла на пороге собственной спальни и чувствовала себя незваной гостьей.
— Что вы здесь делаете? — наконец выдавила она. — Как вы вошли?
Свекровь пожала плечами, отправляя в рот очередную конфету.
— У Игоря есть запасные ключи. Он мне дал. Сказал, чтобы я обживалась, пока вас нет.
— Обживались?
— Ну да. Я же теперь здесь живу. Разве Игорёк тебе не сказал?
Мир покачнулся. Светлана схватилась за дверной косяк, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Она прожила с мужем пять лет. Пять лет строила этот брак, как строят дом — кирпичик за кирпичиком. И ни разу, ни единого раза за эти пять лет свекровь не переступала порог их квартиры с ночёвкой.
— Игорь мне ничего не говорил, — Светлана изо всех сил старалась, чтобы голос звучал ровно. — И я не давала согласия на то, чтобы кто-то здесь жил.
Галина Петровна отложила журнал и посмотрела на невестку с той особенной снисходительностью, с которой смотрят на капризных детей.
— Согласие? Светочка, это квартира моего сына. Я — его мама. Какое ещё согласие мне нужно?
— Это наша квартира. Наша с Игорем. И решения о том, кто здесь живёт, мы принимаем вместе.
— Вот и прекрасно. Игорь решение принял. Он позвонил мне вчера вечером и сказал: «Мам, переезжай. Света согласится, она у меня понимающая».
Светлана почувствовала, как щёки заливает жаром. Игорь вчера вечером сидел рядом с ней на этом самом диване, смотрел какой-то фильм и ни словом не обмолвился о том, что пригласил мать жить с ними. Он держал её за руку, целовал в макушку и молчал о том, что их жизнь вот-вот перевернётся с ног на голову.
Она достала телефон и нажала на вызов.
Игорь ответил после третьего гудка. Голос был бодрый, рабочий.
— Светик, привет! Что-то случилось?
— Твоя мама у нас дома. В нашей спальне. В моём халате.
Пауза. Долгая, тягучая, заполненная треском помех.
— А, да, — Игорь откашлялся. — Я хотел тебе сказать, но как-то... момент не подворачивался. Понимаешь, у неё там ситуация. В её доме трубу прорвало, затопило половину квартиры. Ремонт месяца на два минимум. Куда ей деваться?
— В гостиницу? К подруге? Куда угодно, только не к нам без моего согласия?
— Света, это моя мама! — в голосе мужа появились нотки раздражения. — Не чужой человек. Потерпишь пару месяцев, ничего страшного. Она не мешает.
— Она в моём халате!
— Господи, Света, это же просто халат. Не устраивай скандал на пустом месте. Мне некогда сейчас, совещание через пять минут. Вечером поговорим.
Он отключился раньше, чем она успела ответить.
Светлана медленно опустила руку с телефоном. Галина Петровна наблюдала за ней с видом победительницы.
— Вот видишь, — она удовлетворённо кивнула. — Всё решено. Будем жить дружно, невестушка. Я, кстати, борщ сварила. Игорёк любит, чтобы погуще. А то ты ему всё какие-то диетические супчики даёшь, он мне жаловался.
Светлана развернулась и вышла из спальни. Ноги сами несли её на кухню — туда, где можно было опереться о столешницу и попытаться осмыслить происходящее.
Кухня встретила её запахом варёной капусты и чего-то подгоревшего. На плите булькала огромная кастрюля. На столе громоздилась гора очисток. Раковина была забита грязной посудой. Полотенце — её любимое, с вышивкой — валялось на полу, втоптанное в лужицу чего-то липкого.
Светлана подошла к окну и уставилась на серый октябрьский двор. Деревья уже почти облетели. Детская площадка пустовала. Где-то внизу гудел мотор.
Она думала о том, как познакомилась с Игорем. Он был таким внимательным, таким заботливым. Букеты каждую неделю. Романтические ужины. Планы на будущее, которые они строили вместе, лёжа в темноте и перешёптываясь, как заговорщики. Он обещал, что она будет счастлива. Что он всегда будет на её стороне.
Только вот слово «всегда» оказалось с оговоркой: «Кроме случаев, когда речь идёт о маме».
— Ты чего застыла? — голос свекрови раздался прямо за спиной. Светлана вздрогнула. Галина Петровна подошла неслышно, как кошка. — Помогла бы лучше. Возьми миску, салат нарежь. Я огурцы купила, в холодильнике лежат. Только не те, которые ты обычно берёшь. Твои безвкусные какие-то, пластмассовые. Я на рынке взяла, у проверенной бабульки.
Светлана обернулась. Свекровь стояла совсем близко, скрестив руки на груди. Халат распахнулся, обнажая застиранную ночнушку. От неё пахло капустой и каким-то приторным кремом.
— Галина Петровна, — Светлана постаралась говорить спокойно, — давайте расставим точки над «i». Вы не можете здесь жить. Это решение должны были принять мы с Игорем вместе. А не за моей спиной.
Свекровь хмыкнула.
— Светочка, детка, ты молодая ещё, глупая. Не понимаешь, как в семье дела делаются. Сын — он всегда останется сыном. А жена... жён у него может быть сколько угодно. Первая была, знаешь, тоже характерная. И где она теперь? А я — здесь. И буду здесь, пока мне нужно.
Она сказала это так просто, так буднично, что Светлана на секунду усомнилась в собственной реальности. Может, она действительно чего-то не понимает? Может, это нормально — когда свекровь вламывается в твою жизнь и начинает переставлять мебель?
Но потом она посмотрела на полотенце на полу. На гору очисток. На чужие ключи на столе. И поняла: нет. Это не нормально. Это захват территории. Медленный, ползучий, но от этого не менее агрессивный.
— Мне нужно подумать, — сказала она и вышла из кухни.
Вечером, когда Игорь вернулся с работы, Светлана ждала его в гостиной. Она просидела там три часа, слушая, как свекровь гремит посудой, переставляет вещи и комментирует каждый предмет в квартире. «Шторы какие-то блёклые, надо поменять». «Диван неудобный, спина болит». «Почему у вас стиральная машина такая маленькая? Я привыкла к нормальной».
Игорь вошёл, на ходу снимая куртку. На лице играла улыбка — та самая, виноватая, с которой он всегда приходил, когда знал, что накосячил.
— Светик, ну ты чего надулась? — он попытался её обнять, но Светлана отстранилась. — Я же объяснил. У мамы форс-мажор. Не могу же я её на улице оставить?
— Ты мог со мной посоветоваться. Ты мог хотя бы предупредить.
— Ну не успел, закрутился. Что теперь, мать выгонять?
Светлана посмотрела ему в глаза. Она искала там того человека, за которого выходила замуж. Того, кто обещал быть рядом. Того, кто говорил: «Мы — команда».
Вместо этого она увидела перепуганного мальчика, который боится огорчить маму.
— Игорь, — она говорила медленно, взвешивая каждое слово, — твоя мать влезла в нашу жизнь без спроса. Она носит мои вещи. Она переставляет мебель. Она готовит еду так, как нравится тебе, а не нам обоим. Она ведёт себя так, будто это её дом. А ты молчишь.
— А что мне делать? — Игорь развёл руками. — Она пожилой человек. У неё характер. Ты же знала, на что шла.
— Я шла замуж за тебя. Не за твою маму.
— Мама — часть меня. Любишь меня — принимаешь и её. Так это работает.
Светлана отвернулась к окну. За стеклом зажглись первые вечерние огни. Город продолжал жить своей жизнью, равнодушный к её маленькой драме.
— Сколько она здесь пробудет?
— Ну, пока ремонт не закончат. Месяц-другой.
— А потом?
Игорь замялся. Он переступил с ноги на ногу, засунул руки в карманы.
— Ну, может, и дольше. Там видно будет. Она ведь не молодеет. Ей одной тяжело. Я думал... может, так и оставим? Ей спокойнее, мне спокойнее.
Светлана медленно повернулась.
— Ты хочешь, чтобы твоя мать жила с нами постоянно?
— А что такого? Многие так живут. Это же нормально — заботиться о родителях.
— Заботиться — нормально. Жертвовать своей семьёй ради того, чтобы маме было удобно, — ненормально.
Дверь скрипнула. Галина Петровна стояла в проёме с блюдом в руках.
— Игорёк, я голубцы приготовила! Твои любимые, с рисом и морковкой. Иди кушать, остынет. А ты, — она кивнула Светлане, — если хочешь — присоединяйся. Только порцию маленькую бери. Тебе худеть надо, а не объедаться.
Игорь виновато глянул на жену и пошёл за матерью. Как собачка. Как послушный маленький мальчик, который никогда не вырастет.
Светлана осталась стоять у окна. Она думала.
Неделя превратилась в две. Две — в три. Свекровь обживалась с размахом.
Она перевесила шторы в гостиной. Заменила постельное бельё на своё, привезённое из затопленной квартиры. Переложила специи на кухне так, что Светлана не могла найти даже соль. Она звонила подругам и часами болтала по телефону, не стесняясь обсуждать невестку в её же присутствии: «Худая какая-то, синюшная. Не кормит она моего сына нормально. Хорошо, что я приехала».
Игорь делал вид, что ничего не происходит. Он уходил на работу раньше, приходил позже. Когда Светлана пыталась поговорить, отмахивался: «Не нагнетай. Мама старается. Ты просто не хочешь с ней найти общий язык».
Светлана чувствовала, как её жизнь сжимается, словно шагреневая кожа.
Однажды она пришла домой и обнаружила, что её рабочий стол — тот самый, за которым она работала над проектами, — завален свекровиными вязальными принадлежностями.
— Галина Петровна, здесь мои документы лежали.
— Я их убрала. В шкаф положила, в нижний ящик. Мне свет нужен для вязания, а у окна лучше всего.
Светлана открыла ящик. Документы были свалены в кучу, помяты, перепутаны. Среди них оказалась пролитая чашка с чаем — видимо, свекровь не заметила, когда запихивала бумаги.
— Это был контракт на триста тысяч, — Светлана подняла мокрый лист, с которого стекали коричневые капли. — Месяц работы.
Свекровь даже не обернулась.
— Подумаешь. Новый напечатаешь. А мне глаза беречь надо.
В ту ночь Светлана не спала. Она лежала рядом с мужем, смотрела в потолок и принимала решение.
Утром она поехала к нотариусу.
Квартира была куплена до свадьбы. На её деньги. На наследство от бабушки, которая всю жизнь откладывала, чтобы внучка имела свой угол. Игорь был здесь только прописан. По её доброте. По её глупости.
Нотариус, пожилой мужчина с усталыми глазами, выслушал её молча.
— Вы понимаете, что выписать супруга можно только через суд?
— Понимаю.
— И что это займёт время?
— У меня есть время. А терпение закончилось.
Она наняла юриста. Хорошего, дорогого. Того, который не задаёт лишних вопросов и работает на результат.
Параллельно она начала действовать.
В субботу утром, когда Игорь уехал на рыбалку с друзьями, а свекровь отправилась в поликлинику на плановый осмотр, Светлана вызвала мастера по замене замков.
Через три часа все три замка на входной двери были новыми. Ключей было два комплекта. Оба — у Светланы.
Она сложила вещи свекрови в чемоданы. Аккуратно, ничего не повредив. Пересчитала, составила список. Вызвала такси и отправила багаж по адресу — в ту самую «затопленную» квартиру, которая, как выяснилось после одного телефонного звонка знакомому риелтору, никогда не была затоплена. Галина Петровна просто соврала.
Вещи Игоря она тоже собрала. Рубашки, костюмы, бритва, зубная щётка. Всё уместилось в три сумки.
Когда муж вернулся вечером, он долго возился с ключами у двери. Звонил. Стучал.
Светлана открыла.
— Ты чего замки поменяла? — он выглядел растерянным, глупым. — Мой ключ не подходит.
— Это твои вещи, — она указала на сумки в коридоре. — Забирай и уходи.
— Что? Ты серьёзно?
— Серьёзнее не бывает. Я подаю на развод. Квартира — моя, добрачная собственность. Ты здесь больше не живёшь.
Игорь побелел.
— Ты не можешь! Я здесь прописан!
— Прописка оспаривается в суде. Юрист уже работает.
— Да что на тебя нашло?! Из-за мамы? Из-за того, что она пожила у нас немножко?
— Немножко? Три месяца, Игорь. Три месяца твоя мать командовала в моём доме. А ты молчал.
— Но она же...
— Она врала. Никакого потопа не было. Можешь проверить. Она просто решила, что будет жить здесь. И ты ей это позволил.
Лицо мужа исказилось.
— Ты выгоняешь мою мать и меня? Собственного мужа?
— Я выгоняю людей, которые решили, что моя жизнь — их собственность. Прощай, Игорь.
Она закрыла дверь. Прямо перед его носом. Как закрывают главу книги, которую не хочется перечитывать.
За дверью раздались крики, ругань, угрозы. Потом — звонок по телефону, истеричный голос свекрови, обещания подать в суд, засудить, разорить.
Светлана сняла трубку один раз.
— Галина Петровна, — сказала она спокойно, — ваши вещи по вашему адресу. Игорь — взрослый человек, пусть сам решает, где ему жить. А моя квартира закрыта для вас обоих. Навсегда.
Она отключилась и заблокировала оба номера.
Потом прошла на кухню, убрала чужие чашки, постелила свежую скатерть, заварила чай в красивом чайнике, который три месяца пылился в шкафу.
За окном темнело. Город зажигал огни. А в квартире стояла тишина — та самая, которую Светлана так долго ждала. Тишина, в которой не было чужих голосов, чужих запахов, чужих претензий.
Она отпила чай, улыбнулась и подумала: какое же это счастье — быть хозяйкой собственной жизни.