— «Кому ты нужна, старая дева? Тебе пятьдесят. Терпи и радуйся, что я вообще рядом», — произнёс он, лениво бросив взгляд поверх телефона.
Сказал и даже не заметил, как у меня дрогнуло лицо. Хотя нет, заметил — просто ему было всё равно.
Он стоял посреди гостиной, уверенный, разнесшийся, как петух, который дорвался до свободного выгула. На рубашке — губная помада, на лице — самодовольство, внутри — убеждённость, что жена у него безотказная, стерпит, проглотит, привыкнет.
— Ты где был? — тихо спросила я. Слишком тихо.
— Не твоё дело, — он даже не поднял глаз. — И вообще, хватит контролировать. Женщина в твоём возрасте должна думать о спокойствии, а не о сценах.
Вот так. Просто. Хладнокровно.
Когда-то он приходил домой, обнимал, смеялся, таскал на руках, строил планы. Когда-то я верила его словам, гладила его рубашки, думала, что мы в одной лодке. А потом лодка стала трещать — сначала незаметно: поздние возвращения, необъяснимые звонки, запах дорогих духов, которые не носила ни я, ни мои подруги.
Сначала я делала вид, что не замечаю. Потом — что не понимаю. А потом… потом он стал унижать. Специально. Точечно. Чтобы я, по его мнению, держалась за него крепче.
Но выдержка — не рабство. Терпение — не приговор.
В тот вечер, когда он произнёс своё «кому ты нужна», во мне что-то щёлкнуло. Не громко, без фейерверков — но необратимо.
Я подошла к зеркалу. Посмотрела на себя.
Не девочка, да. Но глаза — живые, спина — ровная, руки — сильные. И главное — я не была той, кого можно пинать, как потерянную вещь.
— Знаешь что? — сказала я, уже спокойно. — Собирай свои вещи.
Он наконец поднял голову.
— Чего?
— Вещи. В шкафу. В комоде. В тумбочке. В машине. Везде, где успел раскидать. Сбор — пять минут.
Он рассмеялся. Уверенно. Грубо. Даже со слезами от веселья.
— Ты издеваешься? Ты меня выгнать хочешь? Меня?
— Тебя, — сказала я. — Можешь позвать ту, что оставила следы на твоей рубашке. Пусть поможет тебе упаковать носки.
Смех исчез мгновенно. Он шагнул ко мне, но я не отступила.
— Ты что, совсем? Ты подумай. Кому ты нужна одна?
— Посмотрим, — сказала я.
Он не верил. Минут десять он ходил по комнате, орал, уговаривал, шантажировал, напоминал мне о возрасте, о «устоявшейся жизни», обо всём, что должно было меня напугать.
Но страх — это то, что заканчивается ровно в тот момент, когда ты понимаешь: хуже уже не будет.
Когда дверь за ним закрылась, наступила тишина. Тяжёлая. Честная. Такая, в которой слышно собственное сердцебиение — спокойное, уверенное, словно говорившее: «Так, наконец, правильно».
Я подала на развод. И выиграла всё, что наживали двадцать два года. Он думал, что я стушуюсь, испугаюсь, отступлю. Он всегда недооценивал меня — особенно когда говорил, что я «старая», «неинтересная», «никуда без него».
Когда ему вручили решение суда, он смотрел на меня так, словно впервые увидел.
— Ты не имеешь права… — прошептал он.
— Уже имею, — ответила я.
И вот в тот момент, когда я вышла из здания суда, выдохнула и шагнула на улицу, я вдруг поняла, что жизнь впереди — не обломки. Жизнь впереди — чистая дорога.
И именно в тот день на этой дороге появился он.
Молодой. Красивый. С дерзкой улыбкой и спокойными глазами.
— Вы ручку уронили, — сказал он, протягивая мне мою шариковую, которая выпала, пока я копалась в сумке.
— Спасибо, — я смутилась.
— Не за что. Кстати… если вы спешите, могу подвезти.
Я хотела отказаться. Хотела сказать привычное: «Не стоит», «Мне неудобно», «Я сама доберусь». Но он смотрел на меня так, словно видел женщину, а не возраст, не статус, не пережитую боль.
И я вдруг позволила себе улыбнуться.
— Хорошо. Подвезите.
И так началась моя новая глава.
Он представился Никитой. Ему было тридцать два, но держался он так уверенно, будто прожил уже три жизни. В машине не играл громкий рэп, не пахло дешевыми ароматизаторами — только лёгкий запах кожаного салона и что-то свежее, едва уловимое.
— Вы не похожи на женщину, которая только что вышла из суда, — сказал он, когда мы подъезжали к моему дому.
— А какая должна быть?
— Уставшая. Пустая. Опустошённая.
— Я такой и была. До сегодня.
Он посмотрел на меня внимательно, почти исследующе.
— Тогда поздравляю. Вы вырвались.
Его слова не прозвучали ни жалостью, ни флиртом. Они прозвучали так, словно он действительно видел — через меня, внутрь.
Мы разговорились. Непринуждённо, легко. Он шутил, я смеялась. Я удивлялась, что могу смеяться — так свободно, без оглядки.
Через неделю он пригласил меня на ужин.
— Если вы не против, конечно.
— А знаешь… я не против.
Мы устроились в небольшом ресторанчике, едва нашли свободный столик. Я ковыряла вилкой пасту, а он что-то увлечённо рассказывал — про работу, пару смешных историй из поездок, про давнюю идею открыть своё дело, которой то время мешало, то смелости не хватало. Говорил он легко, с жестами, иногда сбиваясь и снова подхватывая мысль.
А потом вдруг переключился на меня:
— Ладно, хватит про меня. Расскажи, что тебе по-настоящему интересно? Не вот эти стандартные «где училась» и «кем устроилась». А что внутри у тебя? О чём мечтала? Что цепляло?
— Я люблю, когда меня слышат, — сказала я, сама удивившись своей честности.
— Тогда слушаю внимательно, — ответил он.
Я почувствовала, как внутри расцветает что-то тёплое, давно забытое.
Через месяц мы уже ездили вместе за город, смеялись, готовили ужины, смотрели старые фильмы. Он каждый раз смотрел на меня так, будто я — открытие.
— Ты невероятная, — говорил он. — Ты даже не представляешь.
И вот однажды мой бывший остановил меня у подъезда. Наглый, злой, с перекошенным лицом.
— Это кто такой? — он указал на Никиту, который ждал меня у машины.
— Мой мужчина, — сказала я.
— Ты с ума сошла? Да он же… он же молодой! Ему от тебя что нужно?
— Знаешь, — я посмотрела ему прямо в глаза, — странно слышать такие вопросы от человека, которому было всё равно, что нужно его собственной жене.
Он задыхался от ярости.
— Ты пожалеешь! Он тебя бросит. Никому ты не нужна!
Я улыбнулась.
— Это ты думал, что я никому не нужна. А он — видит иначе.
Я подошла к Никите. Он взял меня за руку — уверенно, спокойно.
— Всё хорошо? — спросил он.
— Прекрасно, — ответила я. И это была правда.
Бывший топтался на месте, не зная, что сказать. Он будто впервые понял, что потерял что-то реальное. Настоящее.
— Ты пожалеешь! — выкрикнул он напоследок.
Но я уже садилась в машину, чувствуя лёгкость. Свободу. Жизнь, в которой меня ценят, слышат, уважают.
Мы ехали, и Никита вдруг сказал:
— Ты знаешь… мне нравится быть рядом с тобой. Ты сильная. Живая. Ты — женщина, с которой хочется идти дальше.
Я закрыла глаза и вдохнула. Как будто взяла назад все годы, что отдала человеку, который этого не ценил.
И тогда я подумала: если в пятьдесят жизнь может начинаться заново — так почему бы ей не начаться красиво?
И началась. Ох как.
И вот скажи, кто теперь у нас «старая дева», а кто — старый дурак?