История рождественской елки уходит корнями в глубокую древность — туда, где зима была не просто временем года, а настоящим испытанием. Еще задолго до христианства вечнозеленые растения почитались как символ жизни, не сдающейся холоду и тьме.
В дни зимнего солнцестояния люди украшали дома еловыми ветвями, как бы напоминая себе, что свет и тепло обязательно вернутся. В Римской империи во время сатурналий использовали зеленые украшения, а в мифологиях северных народов само дерево становилось осью мира — от скандинавского Иггдрасиля (правда, это была не ель, а ясень) до священных рощ кельтов. Корни дерева связывали его с миром мертвых, крона — с небом, а ствол делал его посредником между видимым и невидимым мирами.
Прямой и однозначной связи между елкой и Рождеством Христовым историки не находят. Однако в Средние века ель появляется в религиозных мистериях — театральных постановках, призванных наглядно объяснять библейские сюжеты неграмотному населению. Она символизировала древо жизни из райского сада, остающееся зеленым в любое время года. Именно отсюда, как полагают исследователи, происходит обычай украшать дерево яблоками или красными шарами — напоминанием о запретном плоде.
Решающий поворот в судьбе рождественской елки произошел в XVI веке, во времена Реформации. В протестантской среде, отвергавшей культ изображений, статуй и святых, требовался символ Рождества, не связанный с фигурным изображением Христа. Такую роль и сыграла ель. С именем Мартина Лютера традиция связывается особенно часто: именно в лютеранской Германии елка закрепляется как центральный рождественский символ. Вечнозеленое дерево олицетворяло жизнь и надежду, не изображая Бога напрямую, что полностью соответствовало духу протестантского богословия. В это же время появляются и венки Адвента с четырьмя свечами — еще один допустимый и понятный символ ожидания Рождества.
Существует красивая легенда о том, как Лютер, пораженный красочным звездным небом, украсил елку зажженными свечами, стремясь передать ощущение небесного света. Хотя документальных подтверждений у этой истории нет, она отражает главное: именно в германских землях елка стала неотъемлемой частью праздника. Оттуда традиция начала распространяться дальше — через Эльзас и Лотарингию, затем по всей Европе и в Новый Свет, нередко благодаря королевским династиям и миграциям. Так, супруг королевы Виктории принц Альберт принес немецкий обычай в Великобританию, сделав его модным при дворе.
В Россию рождественская елка пришла иным путем и с заметным опозданием. Первую попытку ввести этот обычай предпринял Петр I. В 1699 году он распорядился праздновать Новый год по европейскому образцу, т.е. 1 января, и украшать дома хвойными ветвями. Однако эта традиция носила скорее светский и декоративный характер и не прижилась широко. После смерти Петра о елке надолго забыли.
Возвращение произошло лишь в XIX веке, уже под влиянием Германии. Немецкие общины в Санкт-Петербурге и Москве ставили рождественские ели в своих домах, а затем обычай был подхвачен дворянством. При дворе императора Николая I елка стала частью придворного быта, а со временем — и городской культуры. К середине века она превратилась в символ семейного Рождества, с огнями, подарками и детским ожиданием чуда.
В XX веке судьба елки в России вновь резко изменилась: после революции она была объявлена «религиозным пережитком» и запрещена. Но в 1935 году дерево вернулось уже в новом качестве — как новогодняя, а не рождественская елка, лишенная церковного смысла и связанная с праздником светского Нового года. Так древний символ жизни, прошедший путь от языческих рощ до протестантских гостиных, снова оказался в центре зимнего торжества — уже в иной стране и в иной эпохе.
История рождественской елки — это история удивительной живучести символа, который менял смысл, форму и контекст, но неизменно оставался знаком надежды, света и жизни посреди зимней тьмы.
Александр ПАРХОМЕНКО