Эта история произошла через месяц после рождения моего сына. Первое время мне было легко: мама взяла отпуск, окружила нас заботой, и дом был полон жизни. Но, к сожалению, хорошее быстро заканчивается. Отпуск подошел к концу, и маме пришла пора выходить на работу.
В её первый рабочий день ей выпала ночная смена. Вечер выдался тревожным. У нас старый частный дом — из тех, что живут своей жизнью, поскрипывая половицами и вздыхая чердаком. Как только за мамой закрылась калитка, я почувствовала себя беззащитной. Я обошла весь дом, заперла входную дверь на все засовы и крючки, проверила шторы. Чтобы заглушить тишину, включила телевизор, но звуки чужих голосов в пустых комнатах казались какими-то фальшивыми.
Ближе к полуночи я покормила сына и мы улеглись. Я положила его рядом с собой — так было спокойнее, да и кормить его ночью было удобнее: не нужно вылезать из-под теплого одеяла и сидеть в кресле в темноте. Мамочки меня поймут: в этот период сон становится чутким, как у кошки, но от усталости проваливаешься в него мгновенно.
Я уснула быстро. Сон был глубоким, пока ровно в три часа ночи сын не заворочался. Пришло время кормления. В комнате царил густой полумрак, только слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в занавесках. Я прижала малыша к себе, он начал лениво сосать молоко, а я погрузилась в пограничное состояние — полудрему, когда глаза закрыты, но слух обострен до предела.
Вдруг из соседней комнаты донесся звук, от которого у меня внутри всё похолодело. Это был скрип старого дивана — характерный, протяжный звук пружин, как будто кто-то очень тяжелый долго сидел на нем, а потом решил встать.
Сердце пропустило удар. Я мгновенно взмокла, холодный пот тонкой струйкой потек по спине. Мысли неслись вскачь: «Двери закрыты? Да, на все замки. Окна? Закрыты». В доме повисла такая гнетущая тишина, что она казалась осязаемой. Даже сын перестал сопеть и затих, словно тоже почувствовал неладное.
А потом начались шаги.
Это не был звук пробежавшей мыши или оседания дома. Это были тяжелые, размеренные шаги босых ног по деревянному полу. Кто-то медленно шел из залы прямо в мою спальню. Каждая половица под этим невидимым гостем стонала так отчетливо, что я могла сосчитать, сколько шагов осталось до моей кровати.
Я зажмурилась так сильно, что в глазах поплыли пятна. Я боялась даже дышать, боясь привлечь внимание того, кто вошел в дверной проем. Шаги стихли у самого изголовья. И тут возникло то самое жуткое чувство — ощущение взгляда. Знаете, когда кожей чувствуешь, что кто-то склонился над тобой и смотрит в упор, изучая каждый волосок на твоей голове. Воздух в комнате стал холодным, как в погребе.
Так продолжалось вечность — две или три минуты абсолютного, парализующего ужаса. Я мысленно читала все молитвы, которые знала, прижимая к себе сына. А потом невидимое существо выпрямилось. Снова раздался тяжелый шаг, затем другой — шаги уходили прочь, вглубь дома, пока не растворились где-то в районе кухни.
Остаток ночи я пролежала с открытыми глазами, боясь пошевелиться. В каждом шорохе мне мерещилось возвращение ночного гостя.
Утром, как только пришла мама, я выложила ей всё на одном дыхании. Пришла соседка, тетя вера, женщина мудрая и много повидавшая. Внимательно выслушав мой рассказ, она не удивилась и не рассмеялась.
— Не бойся, деточка, — тихо сказала она. — В старых домах так бывает, когда младенец появляется. Это кто-то из своих, из умерших родственников, приходил на нового члена семьи посмотреть. Видимо, дед твой или прадед. Проверил, всё ли в порядке, под защитой ли дитя, и ушел.
Мама тогда только вздохнула и пошла ставить чайник, а я до сих пор гадаю: кто же это был на самом деле? И почему от этого «родственного визита» у меня до сих пор при одном воспоминании волосы встают дыбом?