Вот, думаю, сижу. Год Лошади объявляют. Опять. По восточному календарю. А по-нашему, по-колхозному?
Год Лошади! Год её могучей силы, её красоты, её... как его... трудового вклада! Лошадь — лицо года! Символ!
И что? И ничего.
За всю историю нашего славного сельского хозяйства, при всех наших кадрах, прорывах и перевыполнениях — ни разу! Ни единого случая! Чтоб лошадь — председателем колхоза. Хоть одного. Хоть самого отстающего. «Ленинский путь», например. Или «Заветы Ильича».
Не выдвигали. Не избирали. В членах бюро не значилась. На пленумы не вызывали.
А почему? А не пошла бы она, понимаете ли, на повышение. Гордая. С принципами.
Приходит к ней уполномоченный райкома:
— Коняга! Поздравляю! Выдвигаем тебя на председатели. Будешь у нас на руководящей. Лошадиную силу в дело внедрять.
А она жуёт. Сено. Сплевывает в сторону.
— Не пойду, — говорит. — Не моё.
— Как не твоё? Ты же знаешь отрасль изнутри! Из-под хомута! Ты практик!— Именно потому и не пойду. Я, — говорит, — тут пахала. Сеяла. Возила. А вы мне — бумаги, планы, отчёты о морально-психологическом состоянии в коллективе жеребят... Увольте.
— Да мы тебе персональную конюшню! Овса — валом!
— Овсом, — отвечает, — меня не подманешь. Я на принцип смотрю. Какой я председатель? У меня копыта. Роспортфель нести неудобно. Да и на заседаниях — все в пиджаках, а я в чём? В гриве? Несолидно.
И остаётся она в своём цехе. В тягловом. А председателем — опять человек. Который, может, в жизни-то на лошади только на картинке и видел. Но у него — руки. Ручки. Они умеют подпись ставить.Они умеют подпись ставить. Под отчётом о надоях. Которые мы, лошади, обеспечили.
Так и живём. Год Лошади объявляют — она на плакатах. Герой труда. А как до реального руководства дело доходит — сразу находится кто-то более... удобный. Без хвоста.
Вот и отмечаем мы этот год. А она стоит в стойле. Смотрит умными глазами. И будто говорит: «Да что с вас взять, двуногие... Работать вам ещё и работать. Год Лошади, говорите... Ага. Щас».