Время тянулось, как расплавленный сыр. Медленно, вязко. Стрелки часов показывали 23:45.
За окном уже вовсю бабахало. Мир сходил с ума от радости, а в квартире царило странное напряжение.
Лена сидела, подперев щеку рукой, и вяло ковыряла вилкой грибочек. Есть не хотелось. Хотелось закутаться в одеяло с головой и проснуться числа третьего, когда вся эта новогодняя истерия закончится.
А вот Татьяна Ивановна вела себя странно. Она то и дело косилась на настенные часы. Потом на входную дверь. Потом снова на часы. Сидела как на иголках. То салфетку у «лишнего» прибора поправит, то фужер на миллиметр подвинет. Прямо не свекровь, а радистка Кэт перед провалом явки.
— Татьяна Ивановна, вам нехорошо? — не выдержала Лена. — Может, форточку открыть? — А? Нет, нет, — свекровь встрепенулась, хитро посмотрела на невестку. — Всё отлично. Просто... жду. — Чего ждете? Президента? — съязвила Лена беззлобно. — И его тоже. Но больше — чуда.
Лена фыркнула. — В нашем возрасте в чудеса верить — это диагноз. — А ты не умничай, — парировала свекровь. — Ты лучше скажи, ты Олега-то любишь до сих пор? Или уже всё, перегорело?
Вопрос ударил под дых. Лена замерла. Любит ли? Да она дышать без него нормально не может. Эти полгода — как в тумане. Всё серое, пресное, никакое. Да, он упрямый осел. Да, он разбрасывает носки и забывает закрывать тюбик с пастой. Но он — её. Родной. Теплый. Тот, кто всегда смеялся над её шутками, даже несмешными. Тот, кто варил ей кофе по утрам, потому что она сама — «соня несчастная».
Гордость вдруг показалась такой жалкой, мелкой, ненужной. Ну и что, что он первый не позвонил? А она? «Королева Шантеклера», тоже мне. Сидела, ждала, пока он приползет. А ведь жизнь одна. И она проходит мимо.
— Люблю, — тихо сказала Лена, глядя в свою тарелку. — Дура я, Татьяна Ивановна. Надо было давно самой позвонить. А теперь... Теперь уже поздно. Он, небось, празднует где-то. Веселится.
Свекровь ничего не ответила. Только улыбнулась уголками губ и снова посмотрела на часы. 23:55.
И тут раздался звонок. Не телефонный. Дверной. Длинный, настойчивый, требовательный.
Лена аж подпрыгнула на стуле, едва не опрокинув бокал. Внутри всё похолодело. — Кто это? — испуганно спросила она. — Соседи? Мы кого-то залили?
Татьяна Ивановна совершенно спокойно отложила вилку, промокнула губы салфеткой и кивнула на коридор. — Иди, открывай. Невежливо заставлять Новый год ждать на пороге. Иди-иди, чего расселась?
Лена, на ватных ногах, поднялась. Сердце колотилось где-то в ушах. Она вышла в коридор, чувствуя, как дрожат руки. Подошла к двери. Посмотрела в глазок — там было темно, кто-то закрыл обзор рукой.
«Маньяк? Дед Мороз? Пьяный сосед?». Она щелкнула замком. Дверь распахнулась.
На пороге стоял Олег. Весь в снегу — шапка набекрень, куртка расстегнута, шарф болтается. Красный, запыхавшийся, словно бежал марафон. В одной руке он сжимал огромного плюшевого медведя размером с самого себя (совершенно дурацкого, с розовым бантом), а в другой — сетку мандаринов, из которой один предательски вываливался на коврик.
— Ленка... — выдохнул он, выпуская облачко пара.
Лена стояла, вцепившись в дверной косяк, и не могла вымолвить ни слова. В горле пересохло. Она просто смотрела на него, как на привидение. — Ты... — только и смогла выдавить она. — Ты чего тут?
Олег шагнул вперед, прямо в грязных ботинках на чистый коврик, и сунул ей этого медведя. — Мама сказала... — он тяжело дышал. — Мама позвонила. Сказала, что ты приготовила мой любимый салат. И этот... холодец. И что ты ждешь. Сказала, если я сейчас не приеду, то я полный идиот и могу забыть дорогу домой навсегда.
Лена выглянула из-за огромной плюшевой башки медведя. В глубине коридора, в проеме кухонной двери, стояла Татьяна Ивановна. Она прислонилась к косяку, скрестив руки на груди, и довольно, откровенно подмигивала. — Я ему сказала, что утка стынет, — громко сообщила свекровь. — А холодную утку даже собаки не едят. Так что давай, сын, раздевайся. Нечего холод напускать.
Лена перевела взгляд на мужа. — Она... она тебе звонила? — Да она меня бомбила звонками последние две недели! — признался Олег, стягивая шапку. Волосы у него были взъерошенные, смешные. — Говорила, что ты скучаешь, но гордая слишком. Что ты плачешь по ночам. Лен... правда плачешь?
У Лены защипало в глазах. Вот же... шпионка старая! Мата Хари домашнего разлива! — Врет она всё, — всхлипнула Лена, роняя медведя на пол и бросаясь мужу на шею. — Ничего я не плачу... Я просто... просто глаза накрасила неудачно...
Олег обнял её так крепко, что ребра хрустнули. От него пахло морозом, мандаринами и тем самым родным одеколоном, от которого у Лены всегда кружилась голова. — Прости меня, — шептал он ей в макушку. — Я дурак. Упертый баран. — Баран, — согласилась Лена, размазывая тушь по его куртке. — И я овца. Мы оба хороши.
— Кхм-кхм! — раздалось из кухни. — Голубки! До курантов две минуты! Если вы сейчас не сядете за стол, я это шампанское выпью в одно лицо, и вам не оставлю!
Они влетели на кухню, держась за руки, смеясь и плача одновременно. Олег скинул куртку прямо на стул, плюхнулся на своё законное место — перед той самой «лишней» тарелкой. — А я смотрю, прибор стоит! — радостно воскликнул он, хватая вилку. — Знала! Мам, Ленка знала? — Знала, — не моргнув глазом соврала Татьяна Ивановна, разливая остатки шампанского. — Сердце-то вещун.
Лена посмотрела на свекровь. Та сидела с невозмутимым видом, только глаза сияли, как у молодой девчонки. «Спасибо», — одними губами произнесла Лена. Татьяна Ивановна чуть заметно кивнула.
Телевизор ожил. Президент закончил речь. Бум! Первый удар. Они вскочили, чокаясь. — С Новым годом! — заорал Олег. — С новым счастьем! — подхватила Лена. — С тем, что ума набрались! — добавила свекровь.
Третий бокал звонко ударился о два других. Теперь этот звук был правильным. «Лишняя» тарелка оказалась самой нужной. Она была не про одиночество. Она была про надежду. Про то, что мудрая женщина всегда знает: даже если дверь закрыта, её можно открыть. Главное — вовремя позвонить и сказать, что стынет любимый салат.
Лена смотрела на мужа, который уже наворачивал оливье за обе щеки, на улыбающуюся свекровь, и понимала: вот оно. Счастье. Простое, земное, пахнущее хвоей и примирением. И пусть весь мир подождет. Они дома.