Вы слышали новость? Нет, не про очередной юбилейный концерт или переиздание старого хита. Новость про то, что наше общее, солнечное, улыбчивое музыкальное детство было придумано и записано человеком, у которого своего детства, кажется, не было вовсе. Вернее, оно было, но такое, что хоть плачь.
Мы-то росли под его «Куда уходит детство» и «Волшебника-недоучку», а он сам в это время хоронил близких, разводился, эмигрировал, ссорился с иконами и в итоге остался в почти столетнем возрасте в гордом, леденящем одиночестве. Ирония? Нет. Закономерность. Когда ты пишешь музыку, которая становится саундтреком к счастью миллионов, кто-то же должен заплатить по этому счастливому счету.
Платил, судя по всему, он. Александр Зацепин. Автор, без которого немыслимы «Бриллиантовая рука», «Иван Васильевич» и добрая половина репертуара ранней Пугачевой.
Знаете, что бесит больше всего? Даже не эта жестокая несправедливость судьбы. Меня бесит наше вечное, наивное желание верить, что тот, кто пишет такую светлую, ироничную, жизнеутверждающую музыку, и сам должен быть устроен соответствующим образом. Весельчак, баловень судьбы, этакий музыкальный Леонид Гайдай в нотах.
Ан нет. Зацепин — полная его противоположность. Инженер по образованию, технарь, который паял ламповые приемники, чтобы ловить джаз. Человек системы, переживший репрессированного отца-хирурга. И — гениальный мелодист, чьи песни пела вся страна, пока он сам разбирался с личными катастрофами. Давайте по порядку. А то я, как и вы, уже начинаю путаться, где заканчивается легенда и начинается жизнь, больше похожая на драму с элементами трагифарса.
Акт 1. Инженер с душой джазмена: как все начиналось
Отправная точка — Новосибирск. 1920-е годы. Отец — хирург, мать — учительница. Казалось бы, прочная интеллигентная почва. Но почва эта в один момент проваливается: отца арестовывают. Мать остается одна с сыном. Мальчика, чтобы как-то укрепить, отдают в акробатику. Но его настоящая страсть обнаруживается случайно: в звуках джаза, ловимых на самодельный паяный приемник. В этой детали — весь будущий Зацепин. Техническая основа плюс безудержная творческая свобода где-то на грани воспринятого.
Далее — логичная для того времени попытка вписаться в систему: Институт инженеров железнодорожного транспорта. Не сложилось. Отчисление. Армия. Но и здесь он находит лазейку: попадает во взвод к будущему знаменитому режиссеру Евгению Матвееву и занимается армейской самодеятельностью. Уже потом будет работа концертмейстером в филармонии, позднее — Алма-Атинская консерватория, которую он окончил в 30 лет.
Не ранний гений, нет. Упорный, пробивной технарь, который методично строил себя сам. И ключевой поворот — музыка к казахскому фильму «Наш милый доктор», после которой его замечают и приглашают в Москву.
Но Москва — не мед. Столица встречает его не овациями, а необходимостью играть на аккордеоне в ресторанах. Представляете? Будущий автор «Острова невезения» сам в это время сидит на своем собственном острове полного неведения, как прорваться дальше. Счастливый билет вытащит для него… жена режиссера.
Нина Гребешкова, услышав его песню «Надо мною небо синее», поставит пластинку мужу, Леониду Гайдаю. Тот, хоть и сомневался, что автор лиричной песни справится с эксцентричной комедией, рискнул. И родился один из самых плодотворных тандемов в истории советского кино.
Акт 2. Золотая жила Гайдая и первый громкий скандал
С Леонидом Дербеневым в качестве поэта-напарника Зацепин выдает на-гора то, что навсегда войдет в народный фольклор. «Песенка о медведях», «Песня про зайцев», «Остров невезения», «Есть только миг». Казалось, конвейер по производству вечных хитов запущен. Но даже здесь, в этом, казалось бы, безоблачном творческом раю, не обошлось без склоки, которая тянется до сих пор.
Речь о той самой «Песенке о медведях». Наталья Варлей, актриса, сыгравшая роль Нины в «Кавказской пленнице», всегда утверждала, что Гайдай утвердил на запись именно её. А потом, мол, вмешался Зацепин и протолкнул профессиональную певицу Аиду Ведищеву. Сам композитор позже объяснял, что всё было с точностью до наоборот: сначала записалась Ведищева, потом Гайдай ради эксперимента попробовал Варлей, но в итоге всё равно вернулись к первоначальному варианту. Ведищева же, в свою очередь, годы спустя бросала в интервью, что лавры исполнительницы у неё украли.
Звучит знакомо, не правда ли? Две женщины, один хит, обиды на всю жизнь. Зацепин в этой истории предстает не беспристрастным творцом, а жестким продюсером, который ставит на профессионализм, а не на актерские амбиции. Первая трещина в идиллическом образе «доброго сказочника». Он — не добрый. Он — эффективный. И это его качество позже аукнется в отношениях с куда более грозным оппонентом.
Акт 3. Пугачева, «Горбонос» и точка невозврата
Середина 70-х. Зацепин уже звезда, создает свою собственную студийную лабораторию. Слухи о чудо-студии доходят до Аллы Пугачевой, которая после победы на «Каннских львах» в Сопоте находится в активном поиске нового материала. Начинается их золотой период: «Любовь одна виновата», «Волшебник-недоучка», «Куда уходит детство». Он пишет, она исполняет — и это взрыв на советской эстраде.
Но тандем творца и примадонны долго не живёт. Всё рухнуло на фильме «Женщина, которая поет». Пугачева, уже почувствовавшая в себе силы композитора, принесла Зацепину песни, но представила их как творения некоего Бориса Горбоноса — инвалида, которому якобы не хотят ставить фамилию в титры. Зацепин, доверяя певице, использовал музыку. А когда правда вскрылась (Горбонос оказался мифом, автором была сама Пугачева), грянул чудовищный скандал.
Бывший муж и продюсер певицы Александр Стефанович позже признавался, что это он подтолкнул Аллу к мистификации. Но вину, естественно, свалили на Зацепина. По творческой Москве поползли слухи, что композитор присваивает себе чужое, да еще и инвалида. Сам Зацепин говорил об этом с горькой обидой: «Я ходил как оплеванный. Даже редактор тогда перестал со мной здороваться».
Он пытался помириться, даже показывал Пугачевой новые мелодии. Та вроде бы заинтересовалась, но так ничего и не сделала. Дверь захлопнулась навсегда. Его главная муза предала его самым беспроигрышным способом — поставив под сомнение его профессиональную репутацию. И в этом конфликте не было правых. Были два огромных, неуживчивых таланта, которые не могли делить один творческий кислород.
Акт 4. Личная жизнь: трагедия в трех браках
Если в творчестве у него были хоть какие-то победы, то личная жизнь напоминает поле после битвы, где почти не осталось выживших.
- Первый брак: Ревмира. Любовь студенческих лет. Женитьба, после которой выяснилось, что невеста беременна от другого. Он, проявляя невероятное для того времени благородство (или наивность), остался, удочерил девочку. Девочка умерла от болезни. Потом родился общий сын — Женя. Но брак трещал по швам из-за измен жены. После развода Зацепин платил гигантские алименты, лишь бы сохранить связь с сыном. А в 1975 году случилось непоправимое: 24-летний Евгений умер от рассеянного склероза. «У него постепенно отнимались руки… Мне было очень тяжело», — вспоминал композитор. Первая жена пережила сына на десятилетия, но Зацепин даже не знал о ее смерти в 2008 году — настолько они были далеки.
- Второй брак: Светлана. Пианистка, с которой он прожил почти 30 лет и обрел относительное спокойствие. Родилась дочь Елена (ныне живет в Швейцарии). И тут — новый страшный удар. Светлана умерла скоропостижно в 47 лет от разрыва аневризмы. Он снова остался один, снова с пустотой внутри.
- Третий и четвертый браки: Женевьева и Светлана Морозовская. Краткий неудачный союз с темпераментной парижанкой во время эмиграции. И, наконец, позднее счастье с пианисткой Светланой Морозовской. Они прожили вместе более 20 лет, она была его музой и помощницей. Но и ее у него забрали в мир иной
Три брака. Две смерти любимых женщин. Смерть сына. Смерть приемной дочери. Это не жизнь, это — мартиролог. И на фоне этих потерь его конфликт с Пугачевой или спор Варлей и Ведищевой кажутся мелкими, почти бытовыми склоками.
Акт 5. Эмиграция, возвращение и одиночество в 97
В 80-е, после всей этой череды потерь и, возможно, из-за конфликта с системой после истории с Пугачевой, Зацепин уезжает во Францию. В СССР его тут же клеймят как предателя, «эмигранта». Его музыку критикуют, тот самый «Есть только миг» называют пошлятиной. Ему не дают заключить контракт с американской компанией. В 1986-м он возвращается. Не потому, что там не сложилось. Скорее, потому, что понял: его музыка, его корни — здесь.
Он продолжил писать: для Хлебниковой, для кино, для мюзиклов. Пережил страшную аварию с переломами в 90 лет и восстановился. Выпустил антологию. В 2025 году ему исполняется 98. Он — последний из могикан той золотой эпохи. Гайдая, Дербенева, Броневого, Миронова — всех нет. Пугачева далека и чужая. Родная дочь — за границей.
В одном из интервью он сказал странную и страшную фразу: что не боится смерти и даже воспринимает уход как избавление. После такого жизненного марафона — кто посмеет его осудить? Да и одиноком Зацепина не назвать, ведь его нынешняя спутница кореянка годиться в дочери, а свои чувства пара даже не пытается скрывать
Эпилог. За что ему платила муза?
Так стоит ли оно того? Стоит ли быть тем самым «золотым слитком» советской музыки, если плата за это — почти столетие одиночества, пробиваемого с потерями и горем?
Я иногда включаю его старые песни. Этот беспечный, летящий «Волшебник-недоучка». Или пронзительное «Куда уходит детство». Ирония судьбы, да? Тот, кто написал гимны легкости и детству, сам, кажется, никогда не был по-настоящему легким и беззаботным. Его музыка ушла в народ, стала частью нашей коллективной радости. А его собственная радость осталась где-то там, в прошлом, похороненная вместе с близкими.
Разве для этого он паял свои первые приемники в Новосибирске? Разве для этого убеждал Гайдая, что справится с «Бриллиантовой рукой»? Чтобы в финале, в тишине своей квартиры, в окружении наград и рояля, признаться, что ждет смерти как избавления?
У меня нет ответа. Есть только понимание страшного парадокса: иногда тот, кто дарит миру больше всего счастья, сам оказывается его главным кредитором. И счет, который жизнь выставляет таким людям, бывает неподъемным.
И один вопрос к вам: а что лучше? Прожить, как Зацепин, долгую, насыщенную, трагическую жизнь, оставив после себя сотни хитов, которые будут петь и через сто лет? Или прожить тихо, незаметно, но счастливо, в кругу семьи, которая переживет тебя? Выбор, кажется, нам не дано делать. Муза выбирает за нас. А уж как она потом рассчитывается — это ее, музы, тёмные делишки. Зацепин свою цену заплатил сполна. Мы же можем только слушать его песни и, возможно, впервые по-настоящему услышать в них ту тихую, щемящую ноту одиночества, которая звучала там всегда. Просто мы были слишком счастливы, чтобы её заметить.