Ленинградский "Бродвей" заканчивался у площади Восстания. На нее выходит Московский вокзал. В 1931-м сюда стал прибывать первый советский фирменный поезд Красная стрела - понятно, из столицы, откуда он отправлялся в 23.55. Говорят, так придумал Л. Каганович, тогда Первый секретарь Московского обкома и горкома партии, чтобы руководящие работники, проводящие по необходимости ночь в дороге, могли получать командировочные за два дня.
В 1962-м вагоны этого поезда из темно-синих стали темно-красными, оправдывая его название. Время в пути с 9.45 сократилось до 8,5 часов.
Конечно, нет вокзала, где бы отсутствовал зал ожидания. Но залом ожидания Глеб Горбовский называл и свою 10-метровую комнату по адресу: Пушкинская улица, 2 - на углу Невского, напротив "Бродвея". Павел Сюзор, автор Дома книги на Невском пр., 28, перестроил и этот в середине 1870-х. В пару ему - такой же напротив (Пушкинская ул., 1).
В октябре 1878-го здесь на 4-м этаже поселился П.И. Чайковский, приехав из Москвы. Но уже в ноябре оказался за границей: тягостно было Петру Ильичу в столице.
Жилище Горбовского, конечно, отличалось от квартиры композитора. Это была, по его словам, комнатка с подслеповатым окном, выходящим в третий двор, колченогим столиком и продавленным креслом, которое называли ямой. Для обдумывания мировых проблем.
Горбовский здесь с 1959-го. Еще в 1953-м в Череповце написал стихотворение, ставшее песней. Думаю, все жившие в 1960-х ее знали:
Когда качаются фонарики ночные
и тёмной улицей опасно вам ходить, –
я из пивной иду,
я никого не жду,
я никого уже не в силах полюбить...
"Фонарики" мгновенно разлетелись по стране. Притом, что никакого бардовского движения тогда ещё в помине не было. "Песню приняли как свою, исполняли её, правили отдельные строчки, даже новые куплеты дописывали - не представители поющей субкультуры с гитарами, а именно народ", - вспоминал В. Куллэ. Когда, будучи на Дальнем Востоке, Горбовский сказал, что он и есть автор, "народ" вполне доходчиво объяснил, как поступают с самозванцами! Тут уместно вспомнить еще из другого:
У помещенья «Пиво-Воды»
лежал довольный человек.
Он вышел родом из народа,
но вышел и... упал на снег.
Отец был арестован в 1937-м, до 1945-го - на лесоповале в Онеглаге: восемь лет и четыре по рогам. Сам Глеб бежал из колонии для несовершеннолетних. Прошел вполне народные "университеты"!
Встают мертвяки на зарядку,
Тряхнув чернозём из глазниц,
Сгибая скелеты вприсядку,
Пугая кладбищенских птиц…
Написано в 24 года. И КАК с таким жить? Только так и можно, наверное, - в коммуналке "с картинной бедностью, будто поставленной МХАТом для горьковской пьесы. Глебова комнатуха на одного вполне отвечала общему стилю горькой насмешки над бытом: на окне вместо занавески — женская юбка, водка — в лучшем случае из захватанного стакана, а то и из мыльницы. Окурки, торчащие из консервной банки… Словом — берлога, логово алкаша", - вспоминал Д. Бобышев. И вот сюда порой набивалось до трех десятков человек! В том числе те, кто с поезда или на поезд... Зал ожидания!
Трущобный двор. Фигура на углу.
Мерещится, что это Достоевский,
И желтый свет в окне без занавески
Горит, но не рассеивает мглу. (...)
Не может быть, чтоб это был не он!
Как без него представить эти тени,
И желтый свет, и грязные ступени,
И гром, и стены с четырех сторон! (...)
И думал я: какой же ты поэт,
Когда среди бессмысленного пира
Слышна все реже гаснущая лира,
И странный шум ей слышится в ответ?..
Стихотворение "В гостях" - переработанное "Поэт" с посвящением Горбовскому, написанное Н. Рубцовым в 1962-м.
Коммуналка на углу Пушкинской и Невского стала точкой, где пересеклись две грядущих легенды отечественной словесности: Николай Рубцов и Иосиф Бродский. Под знаменитыми стихами Рубцова "Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны" принято ставить в угловых скобочках дату публикации: <1964>. А у юного Бродского есть стихотворение "Ты поскачешь во мраке, по бескрайним холодным холмам…", датированное 1962-м.
Бродский посвятил Горбовскому стихотворение:
Уходить из любви в яркий солнечный день, безвозвратно;
Слышать шорох травы вдоль газонов, ведущих обратно,
В темном облаке дня, в темном вечере зло, полусонно
Лай вечерних собак — сквозь квадратные гнезда газона.
Это трудное время. Мы должны пережить, перегнать эти годы,
С каждым новым страданьем забывая былые невзгоды,
И встречая, как новость, эти раны и боль поминутно,
Беспокойно вступая в туманное новое утро...
Здесь бывал В. Соснора, изобретавший, по слову Горбовского, восхитительные рифмы и ритмы, напоминающие разговор инопланетян, оставшихся на земле по доброй воле.
Зима приготовилась к старту.
Земля приготовилась к стуже.
И круг посетителей статуй
все уже, и уже, и уже.
Слоняюсь - последний из крупных
слонов -
лицезрителей статуй.
А статуи ходят по саду
по кругу,
по кругу,
по кругу.
За ними хожу, как умею.
И чувствую вдруг -
каменею...
Часто заглядывал А. Битов. Тогда он был таким.
Ему:
Напишу роман огромный,
многотомный дом-роман.
Назову его нескромно,
скажем, – «Ложь».
Или – «Обман».
Будут в нём козявки-люди
драться, верить, пить вино.
Будет в нём рассказ о плуте.
Будет – он, она, оно…
Будет пламенной идея
под названием – «Тщета».
Вот опомнюсь и затею –
напишу томов полста...
"Как-то раз Найман и Губин поссорились. Заспорили - кто из них более одинок. Конецкий и Базунов чуть не подрались. Заспорили - кто из них опаснее болен. Шигашов и Горбовский вообще прекратили здороваться. Заспорили - кто из них менее нормальный. «До чего же ты стал нормальный!» - укорял приятеля Шигашов. «Я-то ненормальный, - защищался Горбовский, - абсолютно ненормальный. У меня есть справка из психоневрологического диспансера… А вот ты - не знаю. Не знаю…»" (С. Довлатов. "Соло на ундервуде".)
Панический страх перед цехом, станком, хождением на работу по звонку будильника. Не отсюда ли тяга к работе «вольной» - грузчика, землепроходца в различных экспедициях, «бича», слесаря «Ленгаза», наконец, поэта-надомника? - спрашивал себя Горбовский.
Мне говорят: «Бери топор!
Пойдём рубить кого попало!»
А я — багряных помидор
хочу во что бы то ни стало!
Тут они, такие, и собирались: Евгений Рейн и Виктор Голявкин, Алексей Хвостенко и Константин Кузьминский, Олег Тарутин и Дмитрий Бобышев... Бывал Олег Григорьев. О нем речь впереди.
А здесь - строки А. Городницкого:
Нельзя уже, по сути,
Припомнить все толково:
Агеев и Тарутин
И Нонна Слепакова.
И мы под те же доски
Уйдем за ними скоро,
Гладкая и Горбовский,
И Битов, и Соснора.
Нас разводили будни,
В крутом мешая тесте.
Теперь представить трудно,
Что все мы были вместе...
И сам не третий лишний,
Горюю я жестоко,
Что голоса их слышу
Как будто издалека...