Я сидела на холодном полу детской, прислонившись спиной к кровати, и просто плакала. Тихими, уставшими слезами, которые текли сами. Мой трёхлетний сын, за минуту до этого бившийся в истерике из-за сломанного печенья, вдруг затих. Он подполз, уткнулся мокрым от слёз носом мне в колено и прошептал: «Мама, ты тоже плачешь? У тебя тоже печенье сломалось?» В его голосе не было паники. Было понимание. В тот миг я поняла главное: я не должна быть для него несокрушимой скалой. Я могу быть живым человеком. И научить его этому — мой долг.
Мы живём в культуре тотального позитива. «Не грусти!», «Не плачь, ты же мужчина!», «Посмотри, как всё прекрасно!». Любое «плохое» чувство — гнев, грусть, тоска, раздражение — тут же пытаются заткнуть конфетой, мультиком, уговорами или, в крайнем случае, таблеткой. Мы растим детей с установкой, что некоторые части их самих — неправильные, неудобные и подлежат немедленному уничтожению. Я решила пойти против этого. Я объявила в нашем доме мораторий на принудительное счастье.
Всё началось с моего собственного выгорания. Я, идеальная мать с улыбкой до ушей, однажды сорвалась на детей из-за разлитого молока. После этого меня накрыла волна чудовищного стыда. Я не просто злилась — я ненавидела себя за эту злость. Терапевт тогда задала вопрос, который изменил всё: «А почему вы считаете, что вам нельзя злиться? Вы же живой человек, который три года не высыпается». Она предложила радикальное: разрешить себе чувствовать. Не действовать под влиянием чувств (бить посуду или кричать), а именно чувствовать. Прожить эту злость, как погоду: признать — «я в ярости» — и переждать, как ливень.
Я начала с себя. Вместо «всё хорошо, мама просто устала» я стала говорить детям: «Знаете, я сейчас очень раздражена, мне нужно 10 минут тишины, чтобы прийти в себя». Я перестала прятать слёзы. И случилось чудо: дети не разбежались в ужасе. Они научились стучать перед входом в мою «пещеру» для отдыха. Они приносили мне свой рисунок, чтобы «стало лучше». Они увидели целостного человека. И тогда я протянула эту ниточку принятия им.
Когда дочь в слезах пришла из сада, я не сказала «не реви». Я сказала: «Похоже, тебе очень обидно. Хочешь рассказать или просто поплакать рядом?» И она, всхлипывая, просидела у меня на коленях десять минут. Потом вздохнула: «Всё. Поплакала. Пойду рисовать». Она сама прошла через эмоцию, а не была выдернута из неё моими уговорами. Когда сын злился, что у него не получается конструктор, я не бросалась помогать. Я говорила: «Да, это бесит, когда детали не слушаются. Я тоже так иногда злюсь. Может, швырнём эти кубики в диван?» И мы дурачились, скидывая их в мягкую спинку, пока гнев не превращался в смех.
Мнение эксперта: Почему это основа психического здоровья
Анна Корсун, детский и семейный психотерапевт:
«Стратегия «разрешения чувствовать» — это не попустительство, а фундамент для развития эмоционального интеллекта. Запрещая ребёнку (или себе) грустить или злиться, мы совершаем несколько фатальных ошибок:
1. Мы учим не доверять себе. Если моя самая сильная эмоция названа «плохой» и подавлена, то и я сам какой-то неправильный.
2. Эмоции никуда не деваются. Подавленный гнев превращается в аутоагрессию («я плохой») или в психосоматику (частые «беспричинные» боли в животе, головные боли у детей). Непрожитая грусть становится фоновой тревогой.
3. Ребёнок не учится ориентироваться в своей эмоциональной карте. Он не понимает, что с ним происходит, не знает, как это называется, и не умеет с этим обходиться. Во взрослой жизни это выливается в эмоциональные срывы или полную закрытость.
Задача родителя — не сделать ребёнка счастливым каждую секунду. Задача — быть контейнером для всего спектра его переживаний. Показать: «Да, это чувство огромное и страшное, но я рядом, я выдержу его, и мы пройдём через это вместе». Так ребёнок усваивает: мои чувства имеют право на существование, я могу с ними справляться, и мир от этого не рухнет».
Конечно, со стороны это выглядит странно. «Что это ты его грустить позволяешь?» — говорила свекровь. «Надо отвлекать!» — советовали подруги. Но я видела разницу. Мои дети не стали несчастными. Они стали устойчивее. Их истерики не длятся часами, потому что им не нужно биться в конвульсиях, чтобы достучаться со своей «запретной» эмоцией до мира. Они быстрее успокаиваются, потому что их услышали. Они могут сказать: «Я злюсь!» вместо того чтобы кусаться или драться.
Я разрешаю себе быть уставшей, раздражённой, печальной. И разрешаю это им. Наш дом — это не территория вечного праздника. Это территория живой жизни, где можно быть разным. Где после бури грусти наступает тишина облегчения. Где после вспышки гнева можно обняться и всё обсудить. Мы не замазываем «плохое» таблетками розового позитива. Мы проживаем это. Потому что только так, приняв свою тьму, можно по-настоящему оценить свет.
А вы позволяете себе и своим детям «плохо» себя чувствовать? Или считаете, что негативные эмоции нужно обязательно сразу останавливать? Как это работает в вашей семье?