— Кариночка, там Элла Марковна… от Вероники Дмитриевны, — просунула голову в кабинет наша регистраторша Светка. На лице у нее застыла гримаса человека, узревшего восстание мертвецов.
Бормашина в моей руке замерла над разверстой пастью Петра Семеновича.
— Какая еще Элла Марковна? — переспросила я, стараясь сохранить подобие спокойствия.
— Говорит, что подруга вашей мамы, — пролепетала Светка, явно сбитая с толку. — У нее… мост шатается.
У меня тоже шатался мост. Хрупкий мост между мной и матерью, возведенный за тридцать два года бок о бок. Мост, сотканный из недоваренных каш моего детства и ее бесконечного «Кариночка, ты же умница, ты справишься». Мост, подпираемый моим красным дипломом, которым она гордо хвасталась перед всеми соседками. Сейчас этот мост угрожающе затрещал.
Петр Семенович промычал что-то нечленораздельное с открытым ртом.
— Сейчас, сейчас, потерпите, — пробормотала я, возвращаясь к работе, но предательская дрожь уже сковала пальцы.
И я знала – это не от усталости. Это от приближающейся бури.
Элла Марковна ворвалась в кабинет, словно тропический ураган, едва я успела выпроводить Петра Семеновича. Даме было хорошо за шестьдесят, леопардовое платье кричало о роскоши, а пальцы утопали в золоте, общей стоимостью, наверное, с подержанную иномарку. Приземлившись в кресло с царственной небрежностью, словно удостоила своим визитом лачугу простолюдина, она изрекла:
— Вероника сказала, вы волшебница! Посмотрите, вот тут справа кошмар какой-то, шатается, есть невозможно, а мы через неделю в Ниццу!
Я взглянула. Мост на правой стороне и вправду угрожающе покачивался, требуя не меньше трех часов кропотливой работы, если, конечно, удача будет на моей стороне.
— Элла Марковна, я сейчас передам вас администратору, — вежливо предложила я. — Она составит план лечения и…
— Какой план, деточка? Вероника сказала, вы мне все сделаете сегодня, по-родственному! Мы же с ней двадцать лет дружим! На днях она мне такую скидку на золотую цепь сделала!
Оказывается, они дружили целую вечность, хотя я видела эту женщину впервые в жизни, и имени ее мать никогда не упоминала. И теперь я должна три часа ковыряться в ее прокуренном рту бесплатно?
— Простите, но у нас клиника, здесь есть прайс, запись. Материалы, к сожалению, не бесплатные. Да и пациенты ждут своей очереди днями, а то и неделями. Я не могу просто так нарушить график.
— Ой, ну что вы! — запричитала Элла Марковна. — Вероника меня уверила. Сказала, Кариночка все устроит. Она у меня такая умничка!
От этого приторного «она у меня такая умничка» меня передернуло.
С матерью мы увиделись только вечером на кухне. Она колдовала над своим фирменным салатом.
– Мам, нам нужно серьезно поговорить, – произнесла я, стараясь придать голосу максимальную твердость.
– Да-да, сейчас, Кариночка, вся в огурцах… – отозвалась мать, не отрывая взгляда от банки с соленьями. В её голосе чувствовалась натянутая беззаботность.
Я знала этот её тон. Смущается. Догадалась, о чём пойдет речь.
– Мам, ты опять присылала ко мне свою знакомую? – в лоб спросила я.
– Ах, это Эллочка заходила? – с притворной невинностью в голосе протянула мать. – Ну и как, ты ей помогла?
– Мама, это был протез на тридцать тысяч, – отчеканила я. – Тридцать тысяч рублей! Я работаю здесь за процент. Цены не назначаю, график не составляю. Я не хозяйка клиники, а наемный сотрудник.
– Господи, Кариночка, ну чего ты так завелась? – мать, наконец, удостоила меня взглядом. Полным какой-то детской обиды. – Эллочка – золото, а не человек! Она мне такую скидку на шубку сделала в своем меховом салоне…
– Она сделала скидку тебе, – уточнила я, чувствуя, как закипает злость. – А я должна работать бесплатно, по-твоему?
– Но это же очень нужный человек! – мать смотрела на меня с неподдельным искренним непониманием, как на неразумное дитя. – Как можно не помочь?
«Нужные люди». Этот кошмар преследовал меня с самого детства, словно навязчивый сон. «Нужный человек» в собесе, «нужный человек» в паспортном столе, «нужный человек», достающий из-под полы финский гарнитур, «нужный человек», пристраивающий Кариночку в престижную музыкальную школу. Мать всю жизнь плела липкую паутину этих «нужных связей», словно алхимик, стремящийся превратить всё вокруг в золото.
И вот, я сама стала её главной валютой. Дочь-стоматолог – живой бартер, разменная монета, которой можно расплачиваться за вожделенные скидки на шубы.
– Мама, – я опустилась на табурет, чувствуя, как подкашиваются ноги от усталости, – меня вызывал главврач. Сказал, что еще один подобный случай, и мне придётся искать другую работу. Я срываю очередь, понимаешь? Пациенты жалуются.
— Да скажи ты ему, что это по-родственному, — отмахнулась мать с невозмутимым спокойствием, словно речь шла о пустяке.
— Чтобы я сказала?! — взвилась я, чувствуя, как внутри поднимается волна возмущения. — Что моя собственная мать торгует моими профессиональными услугами в обмен на скидки в вонючем меховом салоне?!
Мать обиженно поджала губы, разыгрывая привычную сцену оскорбленной невинности. Боже, как же я устала от этого!
"Сейчас начнется этот старый спектакль", — с тоской подумала я.
И он начался.
— Я тебя растила! Одна! Без отца! Все отдала ради тебя! А ты…
— Мама, это совершенно не относится к нашей сегодняшней ситуации, — отрезала я, стараясь сохранить стальное спокойствие, хотя внутри все кипело.
— Не относится?! Бессовестная ты, Карина! Просто бессовестная, — прорыдала мать, и на лице ее появилось страдальческое выражение.
Отвернувшись от меня, она принялась с ожесточением шинковать огурцы. Нож яростно застучал по деревянной доске, превращая овощи в бесформенную, жалкую массу. Я молча вышла из кухни, понимая, что конструктивного разговора сегодня не выйдет.
На следующий день этот абсурд повторился. Мать, похоже, не извлекла никаких уроков из нашей вчерашней перепалки. Сначала появилась Зоя Павловна, ее коллега, с распухшей от флюса щекой и, разумеется, без записи.
За ней явилась чья-то невестка с жалобами на два кариеса. Потом – соседка по даче, которая, развалившись в кресле, заявила, что у нее "там где-то сзади что-то ноет, может, вы быстренько глянете?". Светка, моя ассистентка, смотрела на меня с откровенным сочувствием.
— Карина Игоревна, — вызвал меня главврач в конце смены, его голос был холоден как лед, — либо вы решаете эту проблему немедленно, либо я буду вынужден с вами проститься. Вы меня понимаете?
Я прекрасно понимала. Но как повлиять на эту безумную ситуацию, созданную собственной матерью?
Целых три дня я не разговаривала с ней. Три дня я металась, накручивала себя, остывала, и снова накручивала, словно марионетка, дергаемая за ниточки собственных эмоций. И вдруг меня осенило. Очевидное решение, как всегда, пришло само собой.
В субботу, в самый разгар торгового дня, я решительно вошла в ювелирный магазин, где мать работала последние пятнадцать лет. Она увидела меня, стоящую у витрины с обручальными кольцами, и расплылась в улыбке, польщенная моим неожиданным визитом.
– Кариночка! Какими судьбами занесло? – воскликнула мать, окинув меня радостным, немного суетливым взглядом.
– Да вот, мам, кольцо приглядеть решила, – лениво ответила я, рассматривая витрину.
Лицо матери озарилось улыбкой надежды. Она проворно достала бархатную подушечку, словно фокусник, и выложила передо мной несколько вариантов. Мой взгляд, не колеблясь, упал на самое крупное, с вызывающе сверкающим бриллиантом. Ценник красноречиво сообщал: четыреста семьдесят тысяч.
– Вот это хочу, – сухо констатировала я.
– Карина, это же… – мать запнулась, словно споткнулась о собственную нерешительность. – Это очень дорого.
– И что? – я пожала плечами, изображая полнейшее равнодушие. – Ты же тут работаешь. Значит, я возьму его бесплатно.
В глазах матери вспыхнуло непонимание, граничащее с ужасом. Она смотрела на меня, как на безумную.
– Что значит бесплатно?! Это товар, Карина! Это же не мое! У магазина есть хозяин!
– Ну и что? – повторила я, все больше раздражаясь. – А мои услуги – это разве не моя работа, мама? Это мое время, мои материалы, мои руки. Но ты почему-то считаешь, что их можно раздавать бесплатно.
– Это совсем другое! – вспыхнула мать, ее щеки залились краской.
– Почему другое? – искренне удивилась я, поднимая бровь.
– Потому что! – взвизгнула она, теряя остатки самообладания. – Потому что это золото, Карина! Это же ювелирный магазин!
– А я врач, мама, – отрезала я, стараясь сохранить ледяное спокойствие. – Я работаю в клинике. И моя работа стоит денег. Ровно так же, как и твоя.
Я надела кольцо на палец. Оно село идеально, как влитое, словно было создано для меня. Бриллиант, пойманный в паутину света от ламп, сверкнул холодным, злым блеском.
– Так что спасибо, мам, – произнесла я с натянутой улыбкой. – Пойду. У меня от твоей работы скидка, правда же? По-родственному?
– Карина! – снова взвизгнула мать, хватаясь за сердце. – Положи на место! Что за цирк ты устраиваешь?! Тут камеры! Меня уволят!
– Неужели? – я вперила в нее взгляд, чувствуя, как внутри закипает ярость. – Какая досада. Боюсь, и меня выставят за дверь, если продолжу безвозмездно исцелять твоих «нужных людей».
Развернувшись, я направилась к выходу. Сердце бешено колотилось, казалось, вот-вот вырвется из груди и покатится эхом по холодному мраморному полу.
– Карина! – отчаянно крикнула мать мне вслед.
Я обернулась. Она стояла, словно статуя, бледная, с руками, судорожно прижатыми к груди, и смотрела, умоляя о прощении.
– Хорошо. Довольно. Я все поняла.
Кольцо скользнуло обратно на бархатную подушечку, словно немой свидетель нашей сделки. А «нужные люди» не перестали звонить, но теперь мать, с напускной сладостью в голосе, говорила им:
– Ах, вы знаете, у Кариночки такая занятость, просто невероятная… Запишитесь, там совсем небольшая очередь…