Валентина Павловна весь день ходила по квартире, как по сцене перед премьерой.
То штору поправит — чтобы не «криво», то скатерть перегладит — хотя она и так давно села после сотой стирки. На кухне пахло картошкой в мундирах, солёными огурцами и тем самым «праздником», который у неё всегда получался не по меню, а по привычке: чем богаты, тем и рады, но чтобы было тепло.
Кот Барсик лежал на батарее и смотрел на неё снисходительно, как старший родственник, который всё понял ещё в девяносто шестом и с тех пор не удивляется.
— Барсик, ну что ты лежишь, как председатель комиссии? — буркнула она ему. — Приезжает человек.
«Человек» — это сын. Игорь.
Сын ей звонил вчера коротко, как будто у него на телефоне платные эмоции.
— Мам, завтра заеду. В обед. Ну, ты там… не заморачивайся.
Она, конечно, заморочилась.
Потому что «в обед» от Игоря — это событие уровня солнечного затмения: красиво, редкое, все выходят смотреть, а потом расходятся и делают вид, что так и было надо.
Валентина Павловна с утра и в магазин сбегала, и к мясному заглянула — там ей сразу подсунули «на суп», хотя она просила «на котлетки», — и к соседке Нине Петровне зашла за лаврушкой. Нина Петровна, как всегда, обняла глазами и спросила не про лаврушку, а про главное:
— Опять приезжает?
— Приезжает, — тихо сказала Валентина Павловна.
— Ну… пусть, — вздохнула Нина Петровна так, будто речь шла о погоде, которая обещает снег с дождём и нервами.
К обеду Валентина Павловна уже не знала, куда девать руки. Она и чайник кипятила три раза, и салфетки перекладывала, и Барсика с батареи согнала, потому что «сейчас придёт — и кот в кадре, как будто я одна живу». Хотя она и жила одна.
Одинокой она себя не называла. Слово было какое-то стыдное, будто не про обстоятельство, а про вину. У неё была работа в библиотеке, были соседки, были сериалы по вечерам и огород летом. И был Игорь — в телефоне, в памяти, в фотографиях на комоде, где он ещё в школьной форме, с чёлкой и доверчивыми глазами.
Просто сын как-то очень быстро из «моего» превратился в «занятого».
Сначала он уехал учиться в город. Потом устроился. Потом женился. Потом развёлся. Потом снова «всё серьёзно». Потом «мам, я перезвоню». Потом «мам, мне некогда».
И вот теперь он должен был приехать.
Валентина Павловна услышала его ещё раньше, чем увидела.
Сначала — низкий, довольный рык мотора во дворе, такой звук, от которого у подростков дрожат колени, а у пенсионеров — кардиограмма. Потом — хлопок дверью. Потом — чужие, тяжёлые шаги по снегу.
Она выглянула в окно — и у неё на секунду перехватило дыхание.
Во дворе стоял чёрный джип.
Не «машина». Не «легковушка». А именно джип — широкий, как уверенность, и блестящий так, будто его натирали не тряпкой, а чужими взглядами.
Игорь вышел из него в куртке, которая выглядела дороже её зимней пенсии. На руке — часы, как маленький круглый сигнал: «время — деньги». Он обошёл машину, пнул колесо — по привычке киношных мужчин, которым надо показать, что они хозяева даже резины.
И только потом поднял голову и увидел её в окне.
Махнул рукой — широко, небрежно, как на параде.
Валентина Павловна накинула пальто и выбежала в подъезд быстрее, чем ей вообще позволяли колени.
На лестничной площадке пахло чужими духами. Игорь поднялся, чмокнул её в щёку, как делают люди, которые любят, но очень торопятся.
— Мам, привет! Ну ты как? — сказал он и уже посмотрел в телефон.
— Да… нормально… — ответила она, потому что в таких диалогах «как?» — это не вопрос, а звук.
Он сунул ей в руки пакет.
— Вот. Это тебе.
Пакет был маленький. Шуршащий. Из магазина у дома, где всегда «по акциям».
Валентина Павловна почему-то сначала посмотрела не на пакет, а на его машину.
Джип стоял там, как отдельная жизнь. Новая. Блестящая. Не пахнущая картошкой и лаврушкой.
Потом она осторожно заглянула в пакет.
Коробка пряников. И банка растворимого кофе.
И всё.
Она улыбнулась. Автоматически. Потому что мать — это профессия, где улыбка включается раньше, чем мозг.
— Ой… спасибо, сынок.
Игорь, довольный собой, уже снимал обувь.
— Да не за что. Там пряники вкусные, я сам люблю. Ну, пошли, что у тебя там… поесть что-нибудь есть? Я с утра на встречах, вообще не ел.
Она занесла пакет на кухню, поставила на стол и вдруг — как будто кто-то щёлкнул внутри — увидела цифры на коробке.
Срок годности.
Прошёл.
Не на день. Не на «вчера». А давно. Там даже год стоял другой, как насмешка.
Она открыла коробку. Пряники были подмяты, как будто их уже возили по миру. На одном — зелёное пятнышко. Маленькое. Но очень заметное, потому что оно смотрело прямо в сердце.
Валентина Павловна закрыла коробку.
Села на табурет.
И в этот момент Игорь вошёл на кухню и, не глядя, сказал:
— Мам, только не начинай вот это «срок годности» и всё такое. Ну ты обрежь плесень, нормальные же ещё.
Он сказал это легко. По-свойски. Как будто речь шла о хлебе, который чуть подсох. Как будто это вообще нормально — привезти матери просрочку и посоветовать «обрезать плесень».
Валентина Павловна почувствовала, как у неё поднимается жар. Не тот, который от болезни. А тот, который от унижения.
Она медленно повернулась к нему.
— Игорь… там плесень.
— Ну и что? — он пожал плечами и налил себе воды. — Мам, ты чего такая? Это же пряники. Не мясо. Обрежь, да и всё.
Он говорил так, будто она придирается. Будто она капризничает.
А он — рациональный взрослый мужчина на новом джипе.
Она проглотила слова. Как проглатывала всегда.
Потому что если не проглотить — будет скандал.
А она так ждала этот «в обед». Так накрывала стол. Так надеялась, что он зайдёт в квартиру и скажет: «Мам, как ты? Что тебе надо?»
Но сын сказал: «Обрежь плесень».
И улыбнулся.
— Ладно, — сказала Валентина Павловна тихо. — Переоденься. Я картошку поставлю.
Игорь сел, вытянул ноги, достал телефон. Палец у него бегал по экрану быстрее, чем когда-то бегал по тетрадным строчкам в школе.
— Ты чё там готовишь? — спросил он, не отрываясь.
— Картошка, селёдка… огурчики.
— Ну… нормально. Только майонеза не надо много, я сейчас на правильном питании. И соль убери. Мне врач сказал.
Она кивнула, хотя врач ей никогда ничего не говорил. Но слушать было приятно: «врач сказал» — значит, у сына жизнь серьёзная, взрослая, важная.
Он ел, как человек, который действительно голодный. И в то же время — как человек, которому всё равно, чьи руки это делали. Он кивал, говорил «угу», комментировал про работу, про «новый проект», про «людей, которые ничего не понимают», про «конкурентов», про «лизинг» и «ставки».
Слово «лизинг» Валентина Павловна слышала и раньше. Она его понимала примерно так же, как слово «криптовалюта»: звучит опасно и почему-то всегда рядом с нервами.
— Представляешь, мам, я теперь на другом уровне, — говорил Игорь. — Там такие бюджеты, такие люди… Мы вообще сейчас всё вывозим. Я, считай, делаю деньги из воздуха.
— Да… молодец, — повторяла она, как молитву. — Молодец.
И всё ждала, что он спросит про неё.
Про то, что в библиотеке сократили ставки, и она теперь работает за двоих. Про то, что крыша в доме течёт, и она ставит тазик. Про то, что на прошлой неделе умерла тётя Рая из третьего подъезда, и Валентина Павловна ходила на похороны одна, потому что «родные все заняты».
Но Игорь не спрашивал.
Он только один раз поднял глаза и сказал:
— Слушай, мам, а у тебя документы на квартиру где?
У Валентины Павловны рука с вилкой зависла в воздухе.
— Зачем?
— Да так, — он махнул рукой. — Надо кое-что сделать, оформить. Для удобства. Ты же понимаешь, сейчас всё через документы, через бумажки. Не как раньше.
— Что оформить? — голос у неё стал тоньше.
— Да ничего страшного. Просто доверенность. Чтобы я мог за тебя решать вопросы, если что. Ты же одна, вдруг тебе надо будет что-то… Я же не могу каждый раз сюда мотаться.
Она смотрела на него и пыталась понять: это забота или подготовка?
Сын говорил уверенно, как менеджер, который продаёт пакет услуг.
— Игорь, я… я сама могу…
Он усмехнулся.
— Мам, ну давай без этого. Ты что, будешь бегать по этим МФЦ? Там очереди, бабки, хамят… Ты же потом мне будешь звонить и жаловаться. А так — я всё сделаю. Тебе только подпись.
Он достал из сумки папку. Толстую, серую. На ней было написано: «ДОКУМЕНТЫ».
Слово было как приговор.
Валентина Павловна почувствовала, как у неё сжимаются пальцы на коленях. Она вдруг вспомнила пряники. Вспомнила эту плесень. Это «обрежь».
И эта папка на столе вдруг стала продолжением той же самой плесени, только другой — юридической.
— А это… обязательно? — спросила она.
Игорь вздохнул демонстративно.
— Мам, ну ты как ребёнок. Я тебе говорю: удобно. Мне удобно. Тебе удобно. Всем удобно. Ты мне доверяешь вообще или нет?
Вот оно.
Старая кнопка, на которую он нажимал с подросткового возраста.
«Ты мне доверяешь?»
Если мать скажет «нет», она станет врагом. Предательницей. Неблагодарной.
Валентина Павловна молчала, а Игорь уже листал бумаги.
— Вот тут подпиши. Тут. И тут. А вот это мы потом у нотариуса.
Она потянулась к ручке — и сама себе удивилась, как быстро это произошло: она почти согласилась.
Как будто внутри у неё сидела маленькая девочка, которая до сих пор боялась расстроить сына.
И вдруг — мелочь. Глупость. Но именно она остановила.
Барсик спрыгнул с батареи и подошёл к коробке пряников. Понюхал. И брезгливо отвернулся.
Кот.
Который ест всё подряд, включая нитки от пакетов и рыбьи головы, посмотрел на эту коробку как на оскорбление.
Валентина Павловна почему-то улыбнулась — горько.
— Игорь… — сказала она. — А ты почему мне такие пряники привёз?
— Какие? — он даже не понял вопроса.
— Просроченные. С плесенью.
Он поднял глаза, в которых на секунду мелькнуло раздражение.
— Мам, ну ты опять. Я же сказал: обрежь. Там скидка была, я не собираюсь переплачивать за бумажку. Внутри одно и то же.
Внутри одно и то же.
Эта фраза ударила сильнее, чем «обрежь плесень».
Потому что Валентина Павловна вдруг поняла: это не про пряники.
Это про неё.
Про мать.
Внутри одно и то же. Можно экономить.
Можно «обрезать» лишнее.
Она встала.
— Я в кладовку. Варенье достану.
И ушла.
В кладовке было темно и пахло укропом, прошлым летом и одиночеством. Она прислонилась лбом к двери и постояла, пока не перестала дрожать.
И тут услышала.
Игорь говорил по телефону.
Голос у него стал другой. Не «сыновний». Не «домашний».
— Да я у неё сейчас подпишу, не ссы, — сказал он кому-то. — Она у меня мягкая. Всю жизнь мягкая. Ну да, поворчит, но подпишет. Главное — давить спокойно, без истерик.
Пауза.
— Нет, нотариуса можно завтра. Я её в город подвезу. Она же любит, когда я «забочусь». Всё будет. Да, да. Если не подпишет — мне хана. Машину заберут. Мне нельзя сейчас без машины, ты понимаешь? Это мой статус.
Валентина Павловна закрыла глаза.
Ей стало так холодно, что она вдруг перестала плакать. Плач был бы слишком мягким для того, что она услышала.
Она вернулась на кухню с вареньем, улыбаясь.
— Вот, — сказала она. — С клубникой.
Игорь даже не заметил, что у неё побелели губы.
— Супер, — сказал он. — Мам, давай к бумажкам вернёмся.
Она села.
Посмотрела на папку.
— Я не буду сейчас ничего подписывать.
Игорь застыл.
— В смысле?
— В прямом, — спокойно сказала Валентина Павловна. — Я подумаю.
— Мам, ты что? — голос у него стал ниже. — Ты же понимаешь, это формальность.
— Я подумаю, — повторила она, и в её голосе впервые за много лет прозвучало что-то твёрдое.
Игорь откинулся на спинку стула, как человек, которого несправедливо обидели.
— Ты мне не доверяешь.
— Я тебе верила, — сказала Валентина Павловна тихо. — Я тебе всю жизнь верила. А ты мне привёз пряники с плесенью и сказал «обрежь». И сейчас ты мне говоришь «подпиши» — и даже не объясняешь толком, что это.
— Да объясняю я! — он сорвался. — Мам, ну не делай вид, что ты глупая! Это обычная доверенность! Все так делают!
— «Все» — это не я, — сказала она. — Я — это я.
Игорь резко встал.
— Ты понимаешь, что ты мне жизнь портишь? Я к тебе приехал, между прочим! Я мог вообще не ехать! Я трачу время, бензин…
— На джипе, — тихо сказала Валентина Павловна.
Он замолчал.
— Это не джип. Это… — он запнулся. — Не важно.
И вот тут Валентина Павловна поняла: он не просто гордый. Он испуганный.
Он приехал не хвастаться машиной.
Он приехал спасаться.
За её счёт.
Вечером, когда Игорь ушёл «к друзьям на час» и пропал на два, Валентина Павловна сидела на кухне в тишине и смотрела на коробку пряников.
Барсик снова подошёл, понюхал и отошёл.
— Правильно, — сказала она коту. — Не ешь. Не надо.
Она взяла телефон и долго смотрела на имя «Лена» в контактах.
Лена — бывшая жена Игоря. Они не общались. После развода Игорь так ловко разложил вину по полочкам, что Валентина Павловна сама не заметила, как стала на стороне сына, потому что «мать же должна поддерживать».
Но сейчас ей было всё равно, на чьей стороне быть. Ей нужно было знать правду.
Она позвонила.
Лена взяла не сразу.
— Алло?
— Лена… это Валентина Павловна.
Пауза. Потом — осторожно:
— Да… здравствуйте.
— Игорь у меня, — сказала Валентина Павловна. — Приехал на… машине. Красивой. И… просит бумаги подписать. Я хотела спросить… у него всё хорошо?
Тишина была длинной. Как будто Лена выбирала: говорить или не лезть.
— Валентина Павловна… — наконец сказала она. — Если он просит что-то подписать — не подписывайте. Пожалуйста.
У Валентины Павловны сердце стукнуло так громко, что она услышала.
— Почему?
— Потому что он… — Лена вздохнула. — У него долги. Он всем должен. Он живёт как будто у него всё есть, а на самом деле… он всё в кредит. Машина — тоже. Он хотел заложить мою квартиру, но у меня ничего нет. Я снимаю. Он теперь… — она замолчала. — Он теперь будет пытаться через вас.
Валентина Павловна сидела и не двигалась.
— Он же мой сын, — сказала она тихо, как оправдание.
— Я знаю, — так же тихо ответила Лена. — Поэтому и говорю. Он умеет давить. Он умеет сделать так, что вы почувствуете себя виноватой. Но это не вы виноваты.
Валентина Павловна положила трубку и долго смотрела на стену.
Ей казалось, что всю жизнь она строила для сына мост, а он теперь приехал по этому мосту на джипе и собирался разобрать его доски, чтобы не платить за парковку.
Утром Игорь был ласковый.
Такие резкие смены у него были с детства: вчера он мог хлопнуть дверью и кричать, а утром приносил ей чай и говорил: «Мам, ну прости».
Он зашёл на кухню бодрый, как будто вчера ничего не было.
— Мам, ты чего такая? — улыбнулся. — Давай я тебя прокачу. Поедем в город, к нотариусу, быстро всё сделаем и потом в кафе заедем. Я тебе пирожное куплю. Нормальное. Без плесени, — он хохотнул, считая это шуткой.
Валентина Павловна смотрела на него и думала: как можно быть взрослым мужчиной и не понимать, где ты разрушил человека.
— Я не поеду, — сказала она.
Игорь перестал улыбаться.
— Мам…
— Я не поеду, — повторила она. — И подписывать ничего не буду.
— Ты что, решила мне мозг вынести? — голос у него снова стал чужим.
— Я решила себе мозг вернуть, — сказала Валентина Павловна тихо. — Я слишком долго была удобной.
Он шагнул к ней.
— Мам, ты не понимаешь. Мне сейчас надо. Если я не решу этот вопрос — мне конец.
— А мне? — спросила она.
Он замолчал.
— Мне шестьдесят восемь, Игорь. Я одна. Я не могу остаться без квартиры. Потому что ты хочешь быть «на уровне».
Он вдруг вспыхнул.
— Да что ты всё про квартиру! Тебе что, жалко? Ты же тут одна! Ты бы переехала ко мне!
— К тебе? — Валентина Павловна усмехнулась. — И где я у тебя буду жить? На табуретке у двери? Чтобы я молчала, пока ты решаешь свои «проекты»? Чтобы ты мне раз в год привозил пряники?
Игорь закричал:
— Да ты вообще неблагодарная! Я тебе вообще-то сын! Я тебе жизнь сделал! Ты без меня кто?!
Слова были нелепые, но в них было главное: он не видит её как человека. Он видит её как функцию. Мать. Подпись. Квартира.
Барсик испугался, залез под стол.
Валентина Павловна стояла ровно. И вдруг поняла: она больше не боится этого крика.
Крик больше не делал её маленькой.
— Я — мама, — сказала она тихо. — Но я не бумага. И не кошелёк. И не твоя страховка.
Он смотрел на неё растерянно, как будто впервые встретил эту женщину.
Не ту, которая всё прощает.
А ту, которая живёт.
Игорь схватил папку, швырнул её в сумку.
— Ладно, — процедил он. — Понял. Ты выбрала.
Он хлопнул дверью так, что содрогнулась старенькая люстра.
И ушёл.
Джип зарычал во дворе и исчез. Как будто его никогда и не было.
Валентина Павловна стояла в тишине и слушала, как у неё в груди стучит что-то новое. Не боль. Не страх. А… воздух.
Через час она пошла к Нине Петровне.
Нина Петровна открыла и сразу всё поняла по лицу.
— Уехал?
Валентина Павловна кивнула.
— И правильно, — сказала Нина Петровна и почему-то не стала спрашивать подробности. Просто поставила чайник. — Садись. Дыши.
Они сидели на кухне у Нины Петровны. За окном снег шёл лениво, как будто ему тоже надоело быть свидетелем чужих драм.
— А если он больше не приедет? — вдруг спросила Валентина Павловна.
Нина Петровна посмотрела на неё внимательно, без жалости, но с теплом.
— А если приедет только за подписью — это считается «приехал»?
Валентина Павловна опустила глаза.
Потом подняла.
— Нет, — сказала она. — Не считается.
Вечером она вернулась домой, зашла на кухню и увидела коробку пряников.
Она не выбросила её сразу. Поставила на край стола.
Как доказательство.
Как напоминание.
Барсик вышел из-под стола, потерся о её ноги. Валентина Павловна подняла его на руки — тяжёлого, тёплого — и вдруг заплакала.
Не громко. Не театрально.
Просто как человек, который долго держался и наконец перестал.
Телефон лежал на столе экраном вверх.
И в какой-то момент он загорелся.
«Игорь».
Валентина Павловна смотрела на это имя, как на дверь, за которой либо снова будет крик, либо тишина, либо что-то третье — взрослое, настоящее.
Она не нажимала ни «принять», ни «сбросить».
Сидела и слушала гудки.
А потом звонок закончился сам.
Она взяла коробку пряников, открыла, достала один, посмотрела на зелёное пятнышко и аккуратно положила пряник обратно.
Не стала резать.
Закрыла крышку.
И вдруг поняла: это и есть её маленькая победа.
Не в том, что сын уехал.
А в том, что она больше не «обрезает плесень» ради того, чтобы кому-то было удобно.
Снова загорелся экран.
Сообщение.
«Мам, ты чего устроила? Ты вообще понимаешь, что мне надо?»
Валентина Павловна прочитала и долго не отвечала.
Она подошла к окну. Во дворе всё было обычное: фонарь, снег, чьи-то следы, тёмные окна.
Жизнь не поменялась мгновенно. Крыша всё равно будет течь. Пенсия всё равно будет маленькой. Одиночество всё равно будет иногда садиться рядом на табуретку.
Но внутри у неё впервые за много лет стало не тесно.
И она вдруг подумала: а если любовь — это не «подпись», не «терпеть», не «прощать всё», а умение сказать «нет» и остаться живой?
Она вернулась к столу, погладила Барсика и набрала ответ медленно, аккуратно, как будто училась писать заново.
«Игорь. Я тебя люблю. Но я ничего не подпишу. Если хочешь приехать — приезжай как сын. Без папок. Без просьб. Просто поговорить. Сможешь?»
Она отправила и выключила телефон.
А потом села на кухне, налив себе чаю, и впервые за много лет почувствовала, что она не ждёт милости.
Она ждёт правды.
И вот теперь вопрос, который у неё застрял в горле, как косточка от рыбы:
если сын вернётся не с папкой, а с раскаянием — пустили бы вы? Или иногда самое взрослое — это не открыть дверь, даже если сердце кричит «открой»?